Как можно было предвидеть, выход в свет «Милого друга» принес автору огромный успех, особенно среди женской половины читательниц. Герой книги был конечно же в некоторой мере канальей, но не стал от этого менее мил для всех замужних женщин, задыхавшихся в брачных узах. И естественно, интерес, вызванный «Милым другом», перенесся на автора. Вокруг него стал виться целой рой светских женщин, каждая из них была тайно влюблена в него, и теперь Мопассан стал чувствовать себя очень вольготно в высшем обществе. Он начал испытывать удовольствие от интеллектуального флирта, салонного жеманства, столь непохожих на его обычные любовные занятия. Постепенно вокруг сформировался небольшой круг из лесных нимф с довольно высоким положением в свете. Четверо из них были для писателя чем-то вроде почетной стражи: Женевьева Стросс, Эрмина Лекомт дю Нуи, Мария Кам, Эммануэла Потока. Все они были в него влюблены и с отчаянным героизмом сопротивлялись желанию пасть. Мопассан, что удивительно, ограничивался тем, что поочередно приударял за ними, не стараясь ускорить развитие событий. Складывается впечатление, что ему нравилось играть роль петуха в этом позолоченном курятнике. И все-таки можно предположить, что две из этих дам, Эрмина Лекомт дю Нуи и Женевьева Стросс, в конце концов отдались ему, но Мопассан ни словом нигде об этом не обмолвился. Впрочем, если он и воздерживался от близости с милыми подругами, с другими женщинами он вел себя менее сдержанно. Поль Бурже рассказывает, что когда он однажды вечером был у Мопассана, увидел, как к нему пришла какая-то женщина под вуалью. Мопассан сказал, что это жена одного почтенного профессора университета. Пока мужчины разговаривали, дама сняла с себя всю одежду, оставшись совершенно нагой. Мопассан предложил Бурже воспользоваться этим случаем. Поскольку тот отказался, дама накинулась на Мопассана, и парочка, нисколько не стесняясь присутствием постороннего, начала заниматься любовью. Чуть позже, рассказывает Бурже, пришел Катулл Мендес[87] с подругой, и они начали вчетвером красочную оргию под истеричные крики жены профессора, что, казалось, очень занимало Мопассана.
Еще более удивительно, что при всех этих выходках, несмотря на нестерпимую боль в глазах, в 1886–1887 годах его производительность ничуть не уменьшилась. Даже напротив, каждое из его произведений было отмечено яростным умом и включало в повествование множество различных персонажей. Его популярность росла вместе с тиражами его произведений. Он, несомненно, с иронией воспринимал сыпавшиеся на него со всех сторон похвалы, но в то же время не был к ним равнодушен, поскольку это позволяло ему покорять новых женщин. В роскошную квартиру на первом этаже особняка на улице Моншанен[88] непрерывным потоком шли элегантные создания, многие из которых носили известные имена. Он понимал, что этих дам приводила в дрожь его грубая сила, и давал им пищу для волнения. Его любимым упражнением было поднять одной рукой тяжелый стул и покрутить им в воздухе с такой легкостью, словно это было плетеное кресло. Демонстрация силы, похожая на трюк ярмарочного борца, приводила в восхищение всех женщин. Во время таких вечеров он проявлял порывистость, но, когда он оставался один, на плечи наваливалась свинцовая тяжесть. Присутствовала постоянная двойственность, диалог Мопассана с двойником, полностью похожим на него, но кем-то другим. И тогда он дал выход наполнявшим его таинственным силам, написав самую сильную и самую запоминающуюся из своих новелл – «Орля». С профессиональностью психиатра он показал процесс раздвоения личности человека, вторжение в его разум посторонней силы, которая в конечном счете начинает руководить его поступками. Анализ писателя очень точен, потому что он сам чувствовал то, что описывал. С годами Мопассан начал понимать, что постепенно его разум захватывал незнакомец, и ему не удавалось прогнать его своими силами. Вот откуда возникали эти галлюцинации, повторявшиеся со все более короткими интервалами. Одновременно и общее состояние его здоровья ухудшалось, случаи депрессии становились все более частыми. Доходило до того, что этот продуктивный писатель часами просиживал перед чистым листом бумаги: «Я задаю себе вопрос, – написал он как-то, – уж не болен ли я: настолько сильно во мне отвращение ко всему, чем я так давно занимаюсь с большим удовольствием. Что же это такое? Усталость глаз или разума? Истощение творческих способностей или боли глазного нерва?»
Но новая поездка в солнечную Африку вернула ему видимость здоровья и оптимизма, а также дала возможность встретиться с одной молодой красивой арабкой, которую он потом сделал героиней своей сказки. Он дал ей имя Аллума и описал ее такими восторженными словами: «Ее глаза, в которых горел огонек желания соблазнить, потребность победить мужчину, делая ее взгляд возбуждающим, словно у кошки, – порочный взгляд женщин, звали меня, приковывали к ней…»
