Ждали, Москва поможет. Не помогла. Напрасно смоленский князь Юрий Святославич туда с чудотворным образом Одигитрии ездил. Придержал московский князь Василий образ у себя, а помощи не оказал: не желал ссориться с ляхами да и сам зятьком Витовту приходился.
Началось странствование Иулиании вместе с мужем, князем Симеоном Мстиславичем Вяземским, что князю Юрию верой и правдой служил.
«У кошки – боли, у собаки – боли…»
Да только у Иулиании сильнее болело.
Была в шелках – стала в бегах.
Пожили в Москве на скупых обещаниях да на кислом квасе; опасно стало в Москве. Прислал Витовт послов, князя Юрия у московского государя взыскивать. Верни, говорит, мне князя Юрия, хочу его по нашему ляшскому богопротивному обычаю судить!
Бежали на север. Новгородцы, бывшие со злодеем Витовтом во вражде, князя Юрия приветили, дали ему в кормление несколько городков.
Но недолго высидел Юрий у новгородцев. Душа горела, в груди кипело, желал Смоленск себе вернуть. Через год, как возникла у Москвы новая распря с Витовтом, кликнул верных ему людей да и поскакал в Москву. Только людей у Юрия осталось – один князь Симеон Вяземский со своей Иулианией…
Был принят князь Юрий в Москве ласковее, чем в прежний раз, и на московскую службу взят, чего и добивался. Только воеводствовать против Витовта ему не дали. Может, жительство его в лукавом Новгороде подозрение вызывало. Может, припомнили, как князь Витовту присягал… Дали ему в кормление Торжок, незадолго пред тем к Москве отошедший. Закусил князь Юрий губу, а что делать?
Тихая она была, Иулиания.
Нарядом не блистала, очами не играла. В церкви стояла тихо; на паперти одаривала всех, но незаметно, щедростью своей не красуясь, точно стыдясь ее.
Полюбили новоторы княгиню, залюбовались. «Княгинюшка… Наша-то княгиня…» – только и слышно.
«Не толико же телесным доброзрачием светяся, но паче сего душевным благообразием освещаема бе».
С супругом, Симеоном Мстиславичем, жили в ладу: он скажет – она кивнет; она скажет – он согласится. Шаги его твердые, когда возвращался, слушать любила; снежинки в бороде тающие считала.
«Аще дарует Бог жену добру, дражаиши есть камени многоценнаго».
В душе, конечно, кипело многое. И то, что деток у них не было. И что, как беглецы, по чужим землям таскаются. А более всего – что князя Юрия Святославича, как в Торжке сел, точно подменили. Стала чувствовать Иулиания на себе взгляды княжеские, жадные.
«У кошки – боли, у собаки – боли! А у Уленьки – не боли, не боли!» – вспоминает далекое, детское. И ручку трет, тогда ушибленную.
И точно – как подменили князя Юрия.
Заскучал князь в Торжке, люто заскучал.
Воином он по душе и по всей жизни своей был, а его в городишко торговый и глупый заперли.
Измлада в походах дни проводил. Еще когда в году 1386-м с отцом и старшим братом Глебом Святославичем ходил на ляхов, Мстиславль ратовать. Великий страх тогда навели они на Литву. «Воюючи землю Литовскую, а кого где изъимавши, и мучаху нещадно различными казньми, мужеи, и жон, и детеи, а иных в избы насажавше, и запирающе, и зажигаху».
Было и такое. Долго потом слышались молодому князю крики пожигаемых заживо.
Отогнали их тогда ляхи от Мстиславля, разбили на Вихре-реке, с отцом и братом в плен взяли. Однако закончилось все к его, князя Юрия, удаче. Подержав в плену и получив выкуп, передали ему, князю Юрию, Смоленск в княжение. Пришлось, правда, им присягу принести. Поморщился князь да и принес, с Витовтом их длинновласым в походы ходил.
Недолго тогда прокняжил он в Смоленске: взбунтовались смоляне, недовольные крепкой его рукой. Изгнали Юрия, а князем себе посадили брата его, Глеба Святославича. Бежал князь Юрий к великому князю рязанскому, а вскоре Смоленск Витовт захватил.
И снова улыбнулась князю Юрию Фортуна, которую ляхи в образе доброзрачной девицы с повязкой на глазах изображают.
Разбили ляхов татары, в битве той и братец родимый, враг заклятый, Глеб Святославич, полег. Собрал князь Юрий в Рязани войско и двинулся на Смоленск; в августе у градских стен встал. Началось в городе шатание: «иныи Витовта хотяху, а иные князя Юрья отчича».
Поколебались да и распахнули ворота пред «отчичем».
Черным вихрем влетел Юрий в город; два дня лилась кровь бояр, что не поспешили ему сразу двери отпереть да с хлебом-солью встретить. Двинулся на Смоленск Витовт, осаждал, осаждал да так и не взял. И снова в городе «крамола бысть велика, людии посекоша много»: всех показнил Юрий, кого в сочувствии и сомыслии ляхам подозревал.
Суров был великий князь, да только как с этим народцем по-иному разговаривать? Один жилистый, поросший щетиною кулак и понимают.
