У-у-у, у-у-у, — словно волк, воет степной ветер
Хочча никогда не любила шурган, потому что всегда чувствовала в нем что-то волчье, а волков она ненавидела, как любой волкодав.
Хочча — высокая светло-серая монгольская овчарка — переживала свою восьмую зиму и именно в эту зиму, впервые за последние три года, принесла четверых щенят. Трое из них родились мертвыми, а четвертый, словно вобрав в себя всю силу и энергию своих погибших братьев, был очень крупным и сразу нашел теплые материнские соски. Погибших щенят так никто и не увидел (природа забрала обратно то, что лишено жизни), а уцелевший, вдоволь насосавшись материнского молока, сладко уснул, уютно прижавшись к матери. Хочча облизывала малыша и с тревогой вглядывалась в темноту, туда, где протяжно и нудно выл шурган, словно подкрадываясь к ее миру, и невольно верхняя губа ее дергалась, обнажая белые, острые клыки.
А щенок спокойно спал, прижавшись к матери. Судьба кинула ему жребий родиться степной овчаркой, выбросив его в мир тревог и постоянной готовности защищать то, что ему доверят. Природа наградила его врожденной силой и отвагой, и самым ценным, что она может дать, тем, что ставит его значительно выше заклятого соперника — волка, — преданностью. Но щенок ничего этого пока не понимал и сладко спал, прижавшись к теплой и нежной матери.
Не прошло и месяца, как щенок, прозванный хозяином Ату, решился не только покинуть теплую и уютную будку, но и выйти за ограду чабанской стоянки, где он родился.
Холодный степной ветер с примесью терпкого запаха полыни и ковыля набросился на его неокрепшее тельце, опьянил, пронизал, будоража, и он впервые почувствовал Свободу, — то, без чего нельзя стать истинным защитником. Ветер трепал его нежную шерстку, резал холодом щенячьи глазки, но Ату не замечал ветра, его холода. Ветер будил в нем истинную суть — суть борца и защитника, и чем сильнее дул ветер, тем крепче становился дух Ату. Он уверенно встал на крепкий утренний наст и, грозно рыча, с вызовом взглянул в степь, и в его сиреневых глазках уже горел дух степного волкодава.
Старый хромой чабан Бадма — хозяин Хоччи — очень плохо разбирался в людях, потому что всю жизнь им безгранично верил и отказывался признавать обман. Но его единственный полупьяный глаз сразу же заметил тот самый дух в мохнатой рукавичке. Кряхтя и улыбаясь, он наклонился и взял на руки юного наглеца, и, потрепывая по мягкому загривку, занес его обратно в ограду.
— Рано тебе степи дерзить, — ласково пробубнил Бадма, закидывая Ату в будку, — она не прощает обид.
В эту минуту дверь дома резко распахнулась, и на улицу выбежал взъерошенный мальчик лет семи, с большими темно-карими глазами.
— Деда! — прокричал он, задыхаясь от волнения, — Бороо жеребится, Жалсан-ахай из кошары рукой машет, — и, застегивая на бегу пальтишко, побежал к кошаре. Бадма заковылял следом.
Весь месяц Жалсан жил на стоянке у Бадмы, ухаживая за Бороо. Кобыла плохо ела и тяжело носила плод, и Бадма попросил своего племянника пожить у него, ибо Жалсан считался лучшим ветеринаром совхоза и редко в чем ему отказывал.
Последние месяцы единственный глаз Бадмы был уже не так пьян. После долгих лишений и неудач он наконец-то воспрял духом. Он верил, что все начнется заново и все будет хорошо.
Старушка Алтын-Бороо выходила зиму, выдержала, несмотря на то, что уже под старость носила в себе плод от ярого, громадного скакуна Халзана, того самого, который дважды обошел легендарного старика Урагана и затмил самого Сударя, лучшего племенного жеребца в табуне. Сама Бороо, гордость Бадмы, была полукровкой и много лет держала первенство среди беговых кобыл. Зависть погубила ее славу, но не опоганила ее кровь. Бадма знал, кто перебил ей копыто, но мстить не стал, потому что не умел этого делать, и, вопреки всем бедам, выходил кобылу, не отдал под нож.
Втиснувшись вслед за внуком в узкую дверь кошары, Бадма заковылял к хлеву, где последние дни закрывали Бороо. Лошадь уже стояла на ногах и, тяжело всхрапывая, то и дело наклонялась к маленькому съежившемуся тельцу. Жеребенок сразу же попытался встать, смешно взбрыкивая своими длинными, тонкими ножками. Рядом с засученными рукавами стоял Жалсан.
— Чуть не потеряли, слабая очень, — произнес он, вытирая руки сеном, — годы все-таки немалые для лошади, зато кобылешка какая, полоска на лбу, как у отца… — Бадма лишь молча смотрел на жеребенка, словно на чудо. Плевать на потерянные годы, все начинается заново!
