– Это – твой предок, Григорий Ковалев, – перед глазами зрителей промелькнуло смеющееся лицо, невероятно похожее на лицо Александра, но с огромным чубом и в диковинной фуражке. Замелькали лица – молодая женщина, голый карапуз, казачий строй, искаженные яростью рожи в мохнатых шапках. – Моменты, так сказать, интимного, личного характера исключаются сами собой, и ничего нежелательного из жизни предков, да и из твоей собственной, не увидит никто.
Сюжеты на облачном экране быстро сменяли друг друга. Александр увидел молодого деда. Дед уходил на войну, воевал и возвращался. Потом капитан увидел бабушку свою Марию Алексеевну, в девичестве Масленникову, с нежностью державшую на руках своего ненаглядного первенца, Степочку. Отец! У Александра перехватило дыхание, и слезы помимо воли подступили к глазам. Малыш шевелил ручками и смеялся, тянулся к отцу. Потом, уже статным офицером, отец венчался с красавицей Аглаей Хорьковой. Замелькали лица могучих дядьев. Ковалев увидел вдруг себя самого – маленького несмышленыша. Родителей больше не было. Маленький Ковалев появлялся то с дядьями Хорьковыми, то с бабушкой. Наконец, он увидел самого себя с бабушкой и дедом в прощальную ночь. Теперь чешуйка запоминала то, что видел он: Александр увидел стариков, одиноко стоящих у порога, а потом события жизни перестали выпадать из колючей и жестокой военной канвы. Ковалеву представлялись новички – Марис Эмсис и Витя Чаликов, новобранцы из пополнения, взятые вместо убитых в первом бою заряжающего Прохора Чащина и стрелка Лени Самохина; бывалый Иван Акимович Суворин, ветеран, провоевавший в отличие от пополнения уже без малого неделю, важно знакомился с рослым Марисом, ревниво поглядывая снизу вверх на гордый подбородок юного художника, и сердечно жал руку блондина Чаликова, безошибочно чувствуя в нем заводилу и будущего товарища по шалостям. Штабные землянки, построения, дым, копоть, дергающийся прицел и кресты, кресты, кресты – краской на броне, самолетиками в небе, деревяшками на могилах. Военная круговерть изредка прерывалась красивыми женскими лицами, тихими закатами. Все более личное, интимное было вырезано из загадочной киноленты неведомыми цензорами.
Когда изображения дошли до первых шагов Ковалева и Суворина по земле Святой рощи, Великий Дракон погрузил лапу в экран и пошевелил там толстыми пальцами, ставшими внутри облака бесплотно-призрачными. Облако погасло и рассеялось в воздухе.
– Дальше вам все известно. Чешуйка помнит все, что видит человек, при котором она находится. Пилот Степан Александрович Ковалев, твой отец, чешуйку при себе не носил, и то, что он видел в жизни, осталось при нем. Зато ты увидел и отца, и мать глазами своего деда.
Дракон задумался, и гребни на его голове мерно вздувались и опадали в такт мощному дыханию.
– Меня, Ваня, зовут Линдворн. К твоему сведению, я – потомок славного Амфиптера из рода Драконов Времени, охраняющих перекрестки миров третьего порядка, – чудовище заговорило внезапно, и танкисты даже вздрогнули, переглядываясь.
– Так ты в мыслях роешься? – Суворин вскочил на ноги. – Ничего себе, я только подумать успел: шпионские штучки!
Великий Дракон устало махнул лапой:
– Хорошо, что во время расшифровки чешуйки я подгрузил себе ваши словари, а то бы обиделся ненароком. Ваши внутренние голоса, мысли, говоря по-вашему, я не собираюсь подслушивать, можете поверить! Еще никто не мог упрекнуть меня в нарушении этических норм общения! Вы очень громко думаете, вот и все. Один рассуждает, разорвет ли меня бронебойным со ста метров, второй мысленно вопит, что я – никто, и звать меня – никак, и что по мне плачет трибунал, третий твердит, что Зигфрид – настоящий герой, раз зарубил такую уродину! Только мыслеобразы Ковалева и маленького Хранителя светлы, прозрачны и не связаны с агрессией!
– Простите, господин Линдворн, можно подробнее о мыслеобразах? – Марис преодолел застенчивость и заговорил, крайне заинтригованный второй частью речи Дракона, хотя и весьма смущенный ее первой частью, насчет бронебойного.
