Я вернулся в гостиную, и в какой-то момент мне показалось, что ее заполнили случайные гости; чуть позже до меня дошло, что это представители власти. Однако когда они откинули простыню и посмотрели на Гэтсби неподвижными глазами, внутри меня словно зазвучал его встревоженный голос: «Послушайте, старина, вы должны кого-то разыскать. Вы уж постарайтесь. Так тяжело переносить все это одному».
Кто-то начал задавать мне вопросы, но я выскочил из гостиной и, взбежав наверх, стал торопливо рыться в незапертых ящиках стола – он ведь никогда определенно не утверждал, что его родители умерли. Но я не нашел там ничего стоящего – лишь Дэн Коуди, свидетель его минувшей бурной юности, взирал на меня с фотографии на стене.
На следующее утро я отправил дворецкого в Нью-Йорк к Вольфсхайму с письмом, в котором справлялся о родственниках Гэтсби и просил его приехать первым же поездом. Вторая просьба казалась мне излишней. Я был уверен, что он примчится, как только откроет газеты; я также не сомневался, что самое позднее в полдень придет телеграмма от Дейзи. Однако я напрасно надеялся – ни телеграммы, ни Вольфсхайма, лишь очередное нашествие полицейских, фотографов и репортеров. Когда вернулся дворецкий с ответом Вольфсхайма, меня охватило презрение пополам с отвращением, а также солидарность с Гэтсби в его неприятии всех и вся.
Чуть ниже – торопливая приписка без знаков препинания:
Когда днем зазвонил телефон и междугородная сообщила, что на проводе Чикаго, я подумал, что это наконец Дейзи. Но после соединения в трубке раздался мужской голос, очень тихий и далекий.
– Это Слэгл говорит…
– Да-да? – Имя было мне незнакомо.
– Ничего себе дельце, а? Телеграмму получили?
– Не было никаких телеграмм.
– У младшего Парка большие неприятности, – затараторил голос. – Его взяли, когда он протягивал облигации через конторку. Они получили циркулярку из Нью-Йорка со всеми номерами буквально за пять минут до этого. В этих городишках никогда не знаешь…
– Алло! – оборвал его я, задыхаясь от волнения. – Послушайте, это не мистер Гэтсби. Мистер Гэтсби скончался.
Ответом мне стало долгое молчание на другом конце провода, затем послышалось неясное восклицание… щелчок – и связь прервалась.
По-моему, где-то на третий день из городка в штате Миннесота пришла телеграмма за подписью Генри К. Гетца. В ней лишь сообщалось, что отправитель выезжает немедленно и просит отсрочить похороны до его приезда.
Это был отец Гэтсби, убитый горем старик, беспомощный и растерянный, закутанный в длинное дешевое пальто, несмотря на теплый сентябрьский день. От волнения у него непрерывно слезились глаза, и, когда я принял у него саквояж и зонт, он принялся дергать свою редкую седую бороду, поэтому мне с трудом удалось снять с него пальто. Он находился на грани обморока, так что я провел его в музыкальную гостиную и заставил сесть, тем временем распорядившись принести что-нибудь поесть. Однако есть он не мог, взял было стакан молока, но расплескал его – так у него тряслись руки.
– Я прочел чикагскую газету, – произнес он. – В чикагской газете все написали. Я сразу выехал.
Его невидящие глаза непрестанно скользили по комнате.
– Это был сумасшедший, – сказал он. – Наверняка сумасшедший.
– Может, чашечку кофе? – продолжал уговаривать я.
– Нет, ничего не надо. Мне уже полегчало, мистер…
– Каррауэй.
– Да, мне уже лучше. А где Джейми?
Я проводил его в гостиную, где лежало тело его сына, и вышел. Несколько мальчишек стояли на крыльце и заглядывали в холл; когда я им сказал, кто приехал, они неохотно разошлись.
