– Мой брат – тот еще ушлепок, – прошептал он Мэтти достаточно громко для того, чтобы все остальные тоже услышали.
Когда час спустя я встала из-за стола, игра все еще продолжалась. Кит выиграл почти все сдачи, и Алекс, Мэтти и Тэм безудержно смеялись. Я поднялась к себе в башню. Небо затянули облака, в нем мало что можно было рассмотреть, и потому я направила подзорную трубу на стол, освещенный свечами, наклонила ее под углом сорок пять градусов над морем и вдруг увидела: прямо на меня смотрят два глаза.
Я в шоке отпрянула от трубы. Хьюго. Он никак не мог видеть меня в темной башне, но я так сильно испугалась, что он смотрит прямо в линзы, что сбежала вниз по лестнице. Осмотрелась, но его не увидела.
Наконец игра закончилась, и все попрощались друг с другом, за исключением мамы и Мэла, которые теперь тихо разговаривали. Я под прикрытием темноты выскользнула из задней двери, прошла к воде и растянулась на песке. Я смотрела в небо и думала о комете Свифта – Туттля, совершающей свои стотридцатилетние витки вокруг Солнца. Несколько веков астрономы предсказывали ее столкновение с Землей, в тысячу миллионов раз более опасное, чем атомная бомба, – достаточное для того, чтобы уничтожить человечество как явление. Но этого не произошло. Зато Земля каждый год проходила сквозь облако осколков хвоста кометы, и на небе появлялись тысячи падающих звезд. Китайцы наблюдали за этим явлением еще два тысячелетия тому назад.
Как так получается, недоумевала я, что можно сверять часы по движению кометы и прохождению Земли через ее хвост? Будто это шестеренки в огромных часах, которые никогда не останавливаются. Успокаивающая смена времен года помогала мне легче относиться к жизни на Земле: лето, осень, зима, весна, рождение, рост, смерть.
Ночь была теплой, я повернулась на живот и стала смотреть, как приближается ко мне море, и прислушиваться к плеску воды о бакен. И тут, будто из ниоткуда, в пятидесяти футах справа от меня появились Кит и Мэтти. Я лежала совершенно тихо и злилась на них за то, что они нарушили мое уединение.
Какое-то время они сидели у воды, разговаривали и бросали в море камешки, а потом Мэтти вскочила на ноги и стащила через голову платье. Ее бледное тело слабо светилось в темноте. Сначала она стояла, победоносно вытянув руки, а потом забежала в воду и позвала Кита, который, как мне показалось, сомневался на секунду-две дольше, чем нужно, – он явно не стремился принять ее приглашение. Но наконец он поднялся, медленно расстегнул рубашку, потом джинсы, снял их и не спеша вошел в воду. Я задержала дыхание. Мэтти стояла к нему спиной, вода омывала ее плечи, и наконец он сделал то, что от него ожидали, нырнул и оказался рядом с ней, и я видела лишь, как они, голова к голове, целовались.
Я немного посмотрела на них, ревнуя сверх всякой меры. Разве есть что-то романтичнее, чем поцелуи в море теплой летней ночью?
Чем дольше я оставалась на берегу, тем больше беспокоилась, что луна выглянет из-за облаков и они обнаружат, что я шпионю, пусть и непреднамеренно, и потому встала и пошла домой.
Мама и Мэл все еще тихо беседовали в свете мигающих свечей.
– Эй, дорогая, где ты была? Мы думали, Кит и Мэтти с тобой.
– Я ходила к морю. Одна.
– Может, они с Хьюго? – нахмурилась мама. – Все трое пошли в дом?
Если бы.
– Да какая разница? – сказал Малколм. – Они молодые. Мы тоже когда-то были такими.
– Я не помню этого. – Мама зевнула. – Пожалуй, пора спать. – Она посмотрела на часы: – Если увидишь Мэтти, скажи ей, чтобы шла в дом.
Мэл вылил остатки вина в свой бокал и помахал мне на прощание. Я на секунду замешкалась, и он посмотрел на меня вопросительно:
– Ты в порядке?
Я засомневалась.
– Все хорошо, – наконец ответила я и пошла к себе.
Не знаю, когда Мэтти вернулась. Мама сказала, что, проснувшись в четыре часа утра, заглянула в летний домик и обнаружила дочь, крепко спящую в своей рубашке в цветочек.
Когда около полудня Мэтти ворвалась в гостиную, она сияла от счастья. В каком-нибудь незамысловатом романе все это могло бы стать завершением первой, вызывающей беспокойство, части истории. Но в нашей истории все еще только начиналось.
Позже в тот же день я забрала у Хоуп Гомеза, чтобы прогуляться с ним по берегу моря. Хоуп сказала:
– Мэл учит роль. Бедняга, это плохо сказывается на его характере.
Я ни за что на свете не выучила бы за месяц роль в пьесе Шекспира и не могла представить, что это по силам кому-то другому.
Глядя в окно, я видела на другом конце сада Мэла. Он ходил взад-вперед, взад-вперед и декламировал монолог Гамлета, оживленно жестикулируя. Как-то он сказал нам, что иногда, уча роль, вдруг точно понимает, каков его герой и что он пытается донести до людей.
Неужели про Гамлета этого до сих пор так никто и не понял?
