- Пережми кровоток. Ах ты!..
Спокойные деловитые переговоры студентов, ничуть не заглушающие влажные звуки их работы; бульканье сосудов с обеззараживающими и кровоостанавливающими составами; тонкий лязг использованного инструмента, бросаемого на поднос. Сдавленные хрипы и протяжное мычание надежно зафиксированных "пациентов"; размеренные шаги и придирчивый взгляд строгого наставника; потеки крови на столах и россыпь темных капелек под ними - и над всем этим плыл басовитый храп задремавшего писца... В такой обстановке едва слышный сип, с которым душа насильника-педофила покинула его порядком изувеченное тело, никто так и не услышал.
- Mortuus est ? Triginta ictus ferulae subduximus enim male providerit dose of Papaver!!! Ante finem mensis studio culpa sit in pane et aqua.
Благородная латынь в устах Венсана Жанье временами приобретала очень сочные и многозначительные интонации. Кто сказал, что язык древних римлян умер? Стараниями скромного французского медика он вполне себе жил и даже развивался!..
- Magister?
Развернувшись на каблуках, носатый мэтр величаво подплыл к последнему столу. Оценил состояние "пациента", который и без обезболивающего питья спокойно себе лежал с закрытыми глазами и сопел. Затем осмотрел обработанную и подготовленную к шитью резаную рану, и изогнутую стальную иглу, уже заправленную шелковой ниткой. Довольно хмыкнул и поощрительно кивнул - оставшись наблюдать за тем, как разверстую плоть стягивает аккуратно-ровный шов. Затем было наложение пропитанного целебным отваром тампона, потом умеренно-плотная повязка, и наконец - то, что интересовало доктора медицины больше всего. Убрав использованный инструмент и скляницы с целебными составами, девушка наложила на рану свои узкие ладони, прикрыла глаза и зашептала строки короткой молитвы. Почти беззвучные движения тонких губ, пробившая ее виски испарина, нарастающая бледность...
- Ego te clarificavi, magister.
Успешно делая вид, что ничего интересного он и не увидел, мэтр Жанье похвалил усердие и легкую руку ученицы. Дождался, пока она приведет себя в порядок, переоденется и покинет обитель скорби и боли, называемой подвалами Разбойного приказа. Вернулся к ее столу, мимоходом обругав подвернувшегося студента, быстро смотал и убрал с тела повязку - и за малым не ткнулся своим выдающимся носом в недавно зашитую плоть. Помял стежки, осмотрел тампон с небольшими следами сукровицы, пробормотал что-то неразличимое и задумался, терзая пальцами узкую бородку. Если бы мужчина не наблюдал все от начала и до конца, то мог бы поклясться своим дипломом - в том, что рану обработали и зашили дня этак три-четыре назад!..
- Combien de myst`eres garde Russiya...
Тем временем Аглая, даже не подозревавшая о зависти, одолевающей одного французского доктора медицины, молилась в небольшой деревянной церквушке Святых Константина и Елены - заодно мучаясь от нарастающей головной боли. В ее виски словно бы колотила пара маленьких молоточков, и потому она не обращала внимания на пристроившуюся за ее спиной пару стражников в черных кафтанах, торопясь отбыть положенное и быстрее-быстрее дойти до Дивеевой. Собственно, она бы сразу пошла (скорее побежала) к старшей ученице своего Господина, но как раз Домна и посоветовала-указала обязательность посещения любого храма после напитанных болью подвалов Разбойного приказа. Иначе ведь как получается? Была в таком месте, занималась там всяким разным (пусть и с благой целью изучения лекарского дела) - и не поспешила очистить душу от такой тяготы?
- Доброго здравия и долгих лет, барышня Гуреева.
- И тебе того же.
Нехотя отвечая на поклоны попадающейся навстречу дворни и приказных служивых, старательно держа осанку и плавный шаг, Аглая все же добралась до зельеварен Аптечного приказа, "потеряв" на входе свою охрану. Несколько переходов, еще один пост стражи, и наконец-то она там, куда так торопилась.
- ... я все губы искусала, чтобы не захохотать! Стоит себе голая, простоволосая, в одну только простынку обернутая - и на братца таращится. Выше его на полголовы, тяжелее на добрых два пуда, задом орехи колоть можно, а грудями и вовсе убить!.. Он ее греческой Артемидой-охотницей представляет и рисует, а она вся в мечтах - о том, как бы с Федькой в постели поваляться-побаловаться.
Скользнув в приоткрытую перед ней дверь, зеленоглазая девица под веселый смех скромно пристроилась в уголке.
- Рядышком Машка Робустова тем же самым бумагу пачкает - и заодно брата к челядинке ревнует. Сопля мелкая, а туда же!..
Быстро осмотревшись, девушка чуть обмякла и длинно выдохнула - чувствуя, как терзавшая ее боль немного отступила. Все было привычно, все знакомо - и эта самая обыденность действовала на Аглаю словно лекарственная настойка. В окружении полудюжины небольших бутылей темного стекла готовила какую-то микстуру Домна, равнодушно сиял своими колбами, змеевиками и прочими хитрыми штуками алхимический стол - и даже вид царевны Евдокии, протирающей чистой тряпицей глубокие латунные чаши больших рычажных весов, и то бы успокаивающе привычен.
