Пропаганда должна была распространяться всевозможными путями, но особое значение придавалось словесной передаче обработанных в известном смысле сведений.
«Мысль существует, – говорит по этому поводу генерал Людендорф, – а откуда она взялась, неизвестно!..»
Очевидно, пропаганда велась не только внутри собственной страны; она широкой волной направлялась также в государства, находившиеся с Германией в войне. Шла она в эти страны двумя потоками – с фронта и через тыл, но имела одну задачу: угасить в войсках и населении этих государств дух войны и подорвать в них внутреннюю дисциплину.
Для России, с непрочной государственностью, темной и неудовлетворенной массой населения и с правительством, все более и более терявшим общее доверие, пропаганда эта оказалась смертельным ядом.
«Пора бы прикончить войну, – ходило среди солдат. – Стреляем друг в друга вот уже третий год!»
Казалось, что и противник проникся теми же взглядами, – по крайней мере, его солдаты и офицеры все чаще и настойчивее стали появляться перед русскими окопами с белыми флагами и мирными зазываниями.
Так началось на фронте между противными сторонами то, что стало позднее называться братанием.
Прививке и распространению этого яда немало содействовали те идеи пораженчества, которые сравнительно с давних пор укрепились в некоторых наших партийно-революционных кругах.
На конференции, например, социалистов Тройственного согласия в Лондоне, происходившей в середине февраля 1915 г., заменявший отсутствовавшего Ленина большевик Литвинов (Меер Валлох), по поступившим в парижское посольство сведениям, протестовал вообще против «социал-патриотической» конференции. Другой же член одной из русских социалистических партий формулировал свои взгляды на войну приблизительно в следующих выражениях:
«Победа Франции, Англии и Бельгии принесет победу и России. Возможно ли думать, что Россия, как страна, управляемая царизмом и оказавшись победительницей, будет принимать участие в необходимых реформах, и не правдоподобнее ли, что она еще больше закрепит не только свою страну, но и вновь приобретенные земли, до этого относительно свободные?»
К сожалению, в конце 1916 г. в Ставке была задумана крайне несвоевременная реорганизация нашей армии, имевшая целью осуществить переход от четырехбатальонных к трехбатальонным полкам в пехоте, с соответственным увеличением числа полков и дивизий.
С точки зрения боевого использования войск, потребность в такой реорганизации ощущалась уже давно, и в штабе Верховного главнокомандующего еще при мне, в 1915 г., обдумывались способы осуществления этой серьезной реформы. Однако приведению ее в исполнение препятствовали уже тогда многие обстоятельства, и прежде всего крайне ослабленный кадровый состав офицеров в войсковых частях. При этом условии должно было явиться опасение, что хотя намечавшейся реформой и достигалось увеличение числа полков и дивизий почти на 25 %, но качественный состав всех этих войск должен был от этого реформирования значительно пострадать, тем более что формирование артиллерийских и инженерных частей затруднялось отсутствием материальной части.
Так это случилось и в действительности. Русская армия в результате задуманной реформы вышла из нее внутренне ослабленной, и ее сопротивляемость разного рода разлагающим началам, конечно, значительно уменьшилась.
Указанная реорганизация в связи с необходимостью довести армию до полного состава потребовала осуществления новых усиленных призывов, которые легли в значительной мере на лиц, до сего пользовавшихся разного рода льготами.
Сам факт их призыва был непопулярен в населении, нуждавшемся в рабочих силах, почему уже сам по себе мог создать почву для злонамеренной агитации и возбуждения внутреннего недовольства. Но недовольство это значительно усилилось вследствие нераспорядительности Военного министерства, забившего людьми запасные части сверх всякой меры и не имевшего в то же время возможности обеспечить эти части соответствующим числом учителей, винтовок и учебных пособий. Имелись, например, запасные батальоны, числившие в своем составе свыше 15 и до 20 тыс. обучаемых! Праздная толпа, тесно размещенная в казармах и не видевшая оправдания своему призыву, естественно, представляла собой крайне благоприятную среду для пораженческой пропаганды.
С другой стороны, под впечатлением этой пропаганды и усталости войной в войсках развилось в тревожных размерах дезертирство, причем дезертиры являлись в деревне лучшими проводниками идей пораженчества, так как надо же им было дома прикрыть свое преступление какими-либо идейными мотивами!
Становилось, таким образом, ясно, что русскую армию стал точить изнутри червь разложения.
Усиленные призывы и в самом деле обездолили рабочей силой как деревню, так и промышленные предприятия, изготовлявшие предметы боевого снабжения.
