Когда шаги, обскрипев памятник по периметру, наконец затихают в отдалении, я достаю флюомаркер, купленный на социальные кредиты в местном магазинчике, и свинчиваю колпачок. В наследство от капитана мне ко всему прочему досталась целая куча социальных кредитов. Я, наверное, мог бы на них приобрести «Кенго» в личную собственность и улететь от всех подальше. Волной клянусь, когда-нибудь я так и сделаю.
В слабом свете флюомаркера видны ребра жесткости и какие-то наваренные черт-те как трубки. Никто внутрь, что ли, не заглядывает? Страшно, чего такого наворотили здесь горе-мастера. Ну, так даже лучше. Я примеряюсь и вывожу маркером вдоль стенки, просовывая пальцы через прутья, два слова. Кривоватые буквы начинают светиться в темноте ядовитым фиолетовым светом. Все очень даже понятно.
«Капитанское дерьмо».
Я оцениваю свою надпись, наклонив голову. Ну, вроде нормально. Капитану ― от благодарного меня. Выбравшись наружу, я еще раз смотрю на стенку. Слабый фиолетовый отсвет, конечно, есть, но утром, пожалуй, приглядываться к нему не станут. А позже ― пожалуйста. Я уже буду на Мо-ро.
Странно, уже в номере гостиницы при космодроме, засыпая, я почему-то не чувствую удовлетворения. Возможно, это потому, что впереди еще четыре этапа. Или же потому, что масштаб сделанного все-таки мелок. Надпись флюомаркером. Нет, надо было выжечь ее лазерным резаком. «Капитанское дерьмо». Насквозь.
Но потом я понимаю, в чем дело.
Дело в том, что я действую исподтишка. Не выступаю против капитана в открытую. Заранее принижаю себя. Словно боюсь соперничать даже с мертвым. Кто я тогда? Так и есть, недоразумение, которое даже в протесте старается казаться незаметным. От этого теснит в груди и хочется кричать.
Решено: на Мо-ро я схвачусь с капитаном в открытую. Вот и посмотрим.
«Что тебе сказать про Мо-ро, Ленка? Два слова: жуткий холод. Зимой средняя температура составляет минус тридцать восемь по Цельсию. Летом может подниматься до минус пяти. В редкий год выдается несколько деньков в ноль и даже плюс три―пять градусов ― жара, колонисты раздеваются, пляжный сезон.
Ледовый панцирь на Мо-ро имеет толщину около пяти километров. Он раздроблен на части, и первые поселения, заглубленные в него на десятки метров, оказались раздавлены подвижками ледяной коры. Оказалось, что самое спокойное место ― это поверхность, промерзший земляной слой в три-четыре метра.
И на нем живут люди. И дикие снежные кауши. И хищные хугу. И еще какая-то живность. А в бесчисленных подледных озерах плавает вкуснейшая рыба хап. Помнишь, мы как-то лакомились ею, еще до?
Волна выела в ледовом панцире планеты жуткую проплешину. Как если бы шарик мороженого слегка ковырнуть ложкой, оставляя продолговатый след. Из космоса это хорошо видно. Планета поворачивается под тобой, и вдруг вместо сплошной белизны навстречу тянется страшное сизое пятно, окаймленное черным, синим, розовым.
Мо-ро застыл на границе этого пятна. Скажешь, повезло? А куда сейчас без везения?»
Щелк.
Я смотрю, как пропадает внизу космодром Гериты. Местные недоумки, похоже, так и не соизволили заглянуть внутрь обожаемого контейнера, и покидаем мы колонию без скандала, по расписанию. Флюомаркер я закопал еще вечером, так сказать, избавился от улики, но все же до того самого момента, как двигатели «Кенго» вздрагивают от стартового импульса, в моей груди нет-нет да и копошится страх близкого разоблачения. Почему-то представляется, как толпа с тяжелыми лицами появляется в салоне, а Перегудов, встав со своего места, показывает на меня пальцем:
– Вот он, он не любит капитана!
Матери я отправляю сообщение, что Герита мне понравилась, красивая, из фауны никого не видел, контейнер довелось попинать. В сущности, оставляю еще одно косвенное свидетельство, что с надписью внутри я никак не связан. Все же мелкий я гнус. Нет, на Мо-ро играю в открытую. Только так. Захотят осуждать, пусть осуждают. Могут быть у меня к капитану свои счеты? Могут. А раз могут, то и не ваше дело.
Я, вообще-то, не собираюсь заниматься этим постоянно. Одноразового путешествия мне хватит. Дань памяти, да? Хотя в моем случае я собираюсь, скорее, отдать дань беспамятству. Ну и напомнить ему, мертвому, о себе.
То, что он сделал для меня, думаю, для него ничего не значит. Наверное, для него это было как отряхнуться. Или закрыть дверь. Или подтянуть капитанские штаны. Но тогда и для меня он ничего не значит. Кто такой капитан Крапин? Трекер-герой, спасший колонии? Не знаю такого. Не помню. Ненавижу.
Я мерзну, несмотря на бортовые плюс двадцать два. Видимо, это скорое прибытие в Мо-ро действует на меня так. А может, это нервное. Поэтому, чтобы согреться, я заворачиваюсь в летную куртку. Достаю из бага и заворачиваюсь. Термоэлементы пытаются что-то там греть. Не беспокойтесь, я ее обязательно сожгу.
Но пока тепло.
