Василь Кулага уважил Николая, дал бычка. И не какого-нибудь, а трехлетка. Так что его можно было хоть сейчас в борону или в плуг впрягать. С ним, с бычком, больше всего и занимался теперь Николай. И не только сам, но и Костика к бычку приучал.
— Хватит тебе шляться где попало, за дело, за дело берись, — говорил сыну.
Костик слушался отца, никуда из дому не отлучался — знал: и так виноват, хорошо еще, что за прошлое — за карты и деньги — не влетело. Да и смерть Пилипа давила…
Вывело из себя, вызвало ярость Николая то, что кто-то скирды необмолоченные поджег.
— Вот же скажи, какие кальвины есть! Чтоб людям не отдать, так лучше на ветер, в огонь, в дым! — клял он неизвестно кого, водя за налыгач — сам по одну сторону, Костик по другую — бычка по двору. — Вот так все попалят. Оглянуться не успеешь, как попалят…
Бычок вырывался, не хотел ходить на налыгаче. Мотал головой, порол воздух рогами, искал красным глазом, кого бы боднуть.
— Ац, ац! — командовал Николай. — Кса, кса, чтоб тебя!..
Отворилась калитка — во двор вошел Евхим Бабай. В сапогах, в белой вышитой рубахе, без пиджака.
— Эй! — крикнул Николаю. — Чтоб завтра стол на улице у ворот стоял, рушником застланный. И хлеб-соль на нем…
— Зачем это? — посмотрел словно в удивлении на Бабая Николай: откуда, мол, ты взялся, человече?
— Немцы приедут. И у кого стола с хлебом-солью у ворот не будет, тех постреляют.
Николай помолчал, потупив в землю глаза. И все же не вытерпел — еще один вопросец Бабаю подкинул:
— А чего это ты приказываешь? За бригадира, что ль, у них?
Евхим Бабай вспыхнул.
— Потому… кончилось ваше время, дорошково… Хватит вам командовать, покомандую теперь я…
И пошел, хлопнув калиткой, со двора.
Костик слышал весь разговор Бабая с отцом. И молчал. Но когда отец ввел бычка в хлев, снял налыгач и разворчался, начал последними словами честить Бабая, не удержался, сказал:
— Не бойся, тата. Если что, так я тебя в обиду не дам.
— Как это ты меня не дашь в обиду? — поднял глаза на сына Николай.
— А я… как Бабай… к немцам пойду! — выпалил Костик.
— Что-о?! — так и взревел, зашелся криком Николай.
Костик испугался, вылетел из хлева. И впопыхах чуть Параску, сестру, с ног не сбил: она, оказывается, стояла возле хлева, слушала, о чем говорили отец с сыном.
— Не орите, уймитесь, — примирительно сказала она. — Когда-то еще немцы те придут.
— Завтра. Бабай говорит — завтра, — поведал новость Николай.
— Ну, завтра так завтра. Даст бог день, даст и пищу.
Параска была весела, чем-то довольна. Улыбалась даже.
— С чего это ты такая? — спросил отец.
— Вести хорошие есть, вот и радуюсь.
— Скажи нам, может, и мы порадуемся, — все еще не мог остыть после разговора с Бабаем и Костиком, не мог унять злость Николай.
— И скажу… Пилип…
— Что Пилип?
— Жив наш Пилип!
И заплакала вдруг Параска, платок с головы сорвала, стала слезы утирать.
— Жив? — не поверил Николай. — Да ты толком, по порядку все расскажи.
— Пошли в хату, расскажу…
И Параска с платком в руках первой двинулась к хате. За нею чуть не бегом поспешили отец и Костик.
Из дневника Таси Нестерович:
