— Нет, обождем, пока смеркнется. Неохота с Кухтой еще раз встречаться. Пускай думает, что уговорил нас, что мы обратно вернулись, в Великий Лес.
— Но идти на ночь глядя? — передернула плечами Алина Сергеевна.
— Ничего не поделаешь, — развел руками Андрей Макарович. — Война. И не поспать, не поесть доведется, и в темноте, по ночам идти. Иного выхода нет. Нет! — повторил он и опять опустился, сел на траву, задумался.
Перестала плакать, отдалась мыслям о том, что ждет их с мужем впереди, в дороге, и Алина Сергеевна.
А солнце между тем заходило, падало ниже и ниже на лес, и от деревьев, от кустов тянулись по земле длинные, тощие тени.
Глаза, кажется, проглядел Евхим Бабай, ожидая, что вот-вот, с минуты на минуту покажутся, выедут из леса немцы. И тогда… Только бы не растеряться, не промедлить. Схватить в руки хлеб-соль на полотняном рушнике, выкатить грудь, высоко поднять голову и громко, торжественно произнести слова, что так и вертятся на языке: «Гостейки дорогие, пожалуйста, просим. Рады, бесконечно рады, что вы наконец приехали к нам…»
«Не сбиться бы, не забыть чего-нибудь важного. И чтоб голос был… Ну, не как у петуха недорезанного».
«Надо было воды бутылку захватить. Горло бы прополоскал — пересыхает…» — думал Бабай, сглатывая слюну, и не сводил глаз с дороги, серой извилистой полосой выбегавшей из лесу.
«А как спросят, почему один встречаю, а не вся деревня?» — холодом обдавала мысль.
«Скажу, дикая у нас деревня… Обычая такого люди не знают — хлебом-солью встречать».
«А поверят ли?.. Ты-то сам, скажут, знаешь обычай, что ж других не научил?»
«Не надо было впутываться в это дело… Не побежал бы тогда в Ельники, не добивался встречи с комендантом — и никаких бы тебе забот».
«А как было не побежать?.. Если всё и всем раздают, все волокут, тащат из колхоза по своим хлевам да по хатам, а тебе — фигу под нос. Тебе ничего, ровным счетом ничего…»
«Сбегал — вот и выкручивайся теперь, как хочешь, так и выкручивайся».
«А может, немцы не приедут сегодня, может, их не будет?» — подумалось с робкой надеждой.
«Вряд ли… Сам комендант сказал, что приедут. Кому ж еще верить?..» — прогнал прочь закравшуюся мысль Евхим.
«А если и впрямь не приедут? — упорно лезло и лезло в голову. — Мало ли что могло случиться?»
«А что, например?»
«Всякое… Комендант, скажем, заболел. Или еще куда-нибудь, где он нужнее, вызвали».
«А ты, видно, не хочешь, чтоб немцы приехали?»
«И хочу, и не хочу, — признался себе как на духу Евхим. — Не хочу, потому что один я, никто из всей деревни не вышел со мной… А хочу… потому что, если не встречу, если не приедут, стыда не оберешься. Это ж снова тащиться со столом, с хлебом-солью через всю деревню… Бегал, приказывал, стращал, и на тебе… По гроб жизни смеяться, пальцами показывать будут…»
«Н-да… И приедут немцы, и не приедут — один черт. Радости мало…»
«А все-таки… что же лучше: если приедут или если не приедут?..»
Может, и додумался бы, ответил бы себе Бабай, что лучше, если б не жена, не Сонька. Расходилась, развоевалась вдруг ни с того ни с сего, ну просто удержу нет. И уже не под нос себе ворчит, а руками размахивает, орет. И на кого? На него, на Евхима. Клянет последними словами немцев, клянет войну, весь свет…
— Замолчи! — повернулся лицом к жене, вызверился Евхим. — Тут и без тебя голова кругом идет…
— Не замолчу! — топала ногами Сонька. — Дома столько работы, а ты стой как дура, жди неведомо чего. Да еще и приедут ли те черти полосатые.
— Еще раз говорю — смолкни! — насупил брови Ев-хим. — Распустила язык. А как услышит кто?..
— Пускай слышит… Пускай знает, как я ненавижу…
— Кого это ты ненавидишь? — прошипел Евхим.
— И немцев, и тебя.
Дал бы, дал бы жене по морде за такие слова Евхим, будь это дома, в хате. Но распускать руки здесь, возле креста… Да еще когда вот-вот должны выехать из лесу немцы… Только кулаки сжал, засопел по-звериному, в ноздри, Евхим.
— И ты… тоже мне опостылела.
— Другую поищи, — огрызнулась Сонька.
— И поищу.
Каким-то шестым чувством Сонька вдруг почуяла, угадала, что сказано это было не сгоряча, что за словами Евхима стоит нечто серьезное, обдуманное. Уже мягче заговорила:
— Так уж кто-то и пойдет за тебя… Бегом побегут… Было бы на что позариться…
— По-твоему, не на что?
— Не на что, — опять смело сказала, как приговор вынесла, Сонька, а про себя добавила: «Пускай хвост больно не задирает, не задается. А то, гляди-ка, надулся».
— Ну что ж, коли я тебе приелся… — не на шутку взяла злость Евхима. — Словом, знай: не всегда я таким буду.
— А каким же ты будешь? — поинтересовалась Сонька, довольная, что доняла наконец, задела за живое мужа.
— Увидишь… Пускай только…
Вот тут-то и понял Евхим, что нужно, очень нужно ему, чтоб в Великий Лес как можно скорее приехали немцы. Он не представлял толком, что именно изменится в его жизни с появлением немцев, но был твердо убежден, верил: что-то изменится. Это не в последнюю очередь касалось и Соньки.
— Так что «пускай только»? — допытывалась она.
