— Но как Руши мог узнать об их скором приезде? — спросила принцесса. — Я не верю в магию.
— У всех всюду шпионы, — пробормотал Алансон. — Ничего удивительного.
Пир, между тем, продолжался. Лиру взял трувер Кретьен де Труа, не уступающий в своей славе самому Гильому Аквитанскому. Он вышел на середину зала и, ударив по струнам, запел, а один из музыкантов подыгрывал ему на пошетте:
Я наудачу начну
Последней песни слова.
Бог весть, на воле ль, в плену,
Жива душа иль мертва,
Недужна иль здорова,
Храню любовь иль кляну, -
Себе не ставя в вину,
Пою, от страсти сгорая,
Красу Шампанского края!
Я каяться не хочу
И тайну в сердце таю.
Душой и телом служу,
Весь жар и пыл отдаю.
Несу я муку свою
И ношей сей дорожу:
Могу молить госпожу
Всю жизнь, не теряя пыла,
Чтоб боль мою наградила,
Любезная сердцу Мария!
И с этими словами трувер склонился в низком поклоне перед Марией Шампанской, которая одобрительно бросила ему букет гвоздик. Рыцари восторженно загудели.
— Ну, этот точно победит, — промолвила принцесса Анна. — С такой-то поддержкой! — Она вдруг встретилась 'глазами с де Пейном, который уже некоторое время смотрел на нее и не спешил отвести взгляд. Анна отчего-то смутилась и слегка покраснела, почувствовав какое-то волнение в груди. Но и ее взгляд, скользнув в сторону, вернулся к притягивающим, словно прохладные серые магниты, глазам рыцаря. На какое-то мгновение ей показалось, что наступила внезапная тишина: смолкла музыка, шум вокруг, крики гостей и лай собак, — лишь два человека остались в зале. Затем — пиршественное веселье вновь ворвалось в ее сознание. Гуго де Пейн приподнял свой серебряный кубок и поклонился ей.
— Какой нахал! — возмутился в полголоса Алансон. — Как бесцеремонно он вас разглядывал! Хотите, я вызову его на поединок?
— Поберегите себя, — насмешливо отозвалась принцесса. — Вам ли, впитавшему в себя изнеженный воздух Византии, идти против молний?
— Все равно, я этого так не оставлю, — нахмурился Алансон.
— Конечно, не оставите, — согласилась Анна. — Всем известно ваше коварство. Только придумайте на сей раз что-нибудь грандиозно зловещее.
— Прекратите, вы сводите меня с ума.
— Забавно: сводить можно бородавки, а то, чего нет… — пошутила принцесса. Ее вишневый взгляд вновь скользнул в сторону де Пейна, и тот, разговаривая в это время с графом Шампанским, слегка улыбнулся ей. Анна внимательно смотрела на него и не могла понять: что с ней происходит?' Почему вдруг ее так заинтересовал этот человек, о существовании которого она два часа назад даже не знала? Отчего мысли ее волнуются, когда она думает о нем? Что это за наваждение?
Она рассерженно отвернулась и решила про себя больше не смотреть в его сторону. А в это время герольды принесли печальное известие и шум в зале мгновенно утих: на Сицилии, в своем поместье, скончался герой освобождения Эдессы и Иерусалима, сподвижник Годфруа Буйонского, славный рыцарь Боэмунд Тарентский. Наступило траурное молчание, во время которого рыцари поднялись со своих мест. Притихли даже собаки, чувствуя общее горе.
— Я знала его, — прошептала Анна. — Это был отъявленный мерзавец.
— Молчите! — зашипел на нее Алансон.
Спустя некоторое время, шум в зале возобновился, а рыцари стали вспоминать военные подвиги Боэмунда. То тут, то там начал раздаваться смех, поскольку покойный был отчаянным храбрецом и таким же отчаянным шутником. Слава его гремела от Нормандии до Египта, и даже враги уважали его за доблесть, хотя и боялись изощренного коварства. Беспринципности его не было границ: будучи злейшим врагом византийского императора Алексея I Комнина, отца Анны, он не раздумывая принял вассальство и признал его своим сеньором, когда этого потребовали обстоятельства. А потом отрекся, когда обстоятельства повернулись в другую сторону.
— Что вы скажете о Боэмунде? — повернулась Анна к Людвигу фон Зегенгейму. — Вы ведь были в том походе на Иерусалим?
— Достойнее рыцаря трудно сыскать, — ответил сорокалетний граф. — В долине Догоргана, когда мы стояли лагерем, на нас неожиданно напали турки Солимана, собравшего свои силы после бегства от стен Никеи. Началась резня. Турки устремились в лагерь, не щадя даже пилигримов, которые шли с нами: ни детей, ни женщин, ни стариков. И лишь благодаря Боэмунду, который сумел сплотить и построить войска, мы смогли дать некоторый отпор и продержаться, пока не подоспели рыцари Годфруа Буйонского.
— Но я слышал, — произнес сидящий напротив Фульк Анжуйский, — что это он отравил бедного Хороса, князя Эдессы, когда тот усыновил его. Причем через две недели после сего смешного обряда?
— И это было, — спокойно ответил Зегенгейм. — В одном человеке могут таиться и вершины, и пропасти. Но без Боэмунда мы бы не одолели сельджуков.
— Но травить своего отчима, словно крысу! — вспыхнул Фульк.
Зегенгейм осторожно поставил свой кубок и посмотрел на юного графа.
— Я бы желал, чтобы вы побывали в Леванте и прошлись, как Боэмунд перед неприятельским войском, не обращая внимания на тучи устремленных в тебя стрел, — сказал он ровным голосом.
