стерляжью с гвоздикой, сладких лебедей, пироги с горохом, гречневую кашу,
яблоки в меду, медвяный квас... Водку пшеничную Татищев про запас возил с
собой, а то бы совсем, заскучал боярин. Но и грузинские яства ел Татищев
долго, настойчиво, с большим вниманием. Степенно опрокидывал граненую чарку
с узорной надписью по ободу: "Зри, смотри, люби и не проси". После еды и
отпуска посольских людей по священному обычаю ложился почивать, закрыв
скамью шелковым полавочником. Удивляли Татищева картлийцы: будто не
христиане, обедают не в полдень, после не спят, многие еще на конях кружатся.
Солнце медленно опускалось по синему кругу. Воздух свежел. На горы
ложились темно-розовые тени. Ветерок теребил заросли сирени. Пели
предвечерние птицы.
Татищев чеканил любезные слова. Дьякон Ондрей заканчивал послание
Георгию X и католикосу. В нем боярин настаивал на ускорении встречи. На
столе перед Татищевым чинно стояли любимые украшения; не расставался с ними
Татищев и в дальних отъездах, хранил подарок боярыни: на подносе
позолоченного петуха с белым хвостом, серебряного мужичка, костяной город с
башнями. Вечером затепливал боярин лампады, синие и красные, зажигал свечи
перед темным образом, собирал посольских людей на моление и уже не ел и не
пил. Час заката - первый час ночи...
Боярин обедал, доедая непонятный суп. Бесшумно скользили мсахури. Как
можно не уважать чужеземца, на одежде и на толстых пальцах хранящего алмазы
и изумруды, как можно не страшиться чужеземца, прибывшего с таинственными
целями послом к царю Картли из безгорной, как люди говорят, ледяной страны?
Скользили мсахури с тяжелыми блюдами, потеряли надменный вид, низко кланялись
русийскому князю. А может, чужеземец - злой дэви с голой горы? Недаром у
старого Элизбара в марани белое вино красным стало, а у бедной Кетеван под
окном теленок, оскалив зубы, смеялся. Страшное время. И еще бесшумнее
подавали боярину пряные яства напуганные мсахури.
Татищев смотрел на гибких слуг и невольно удивлялся... Будто не
христиане: шаг легкий, как у чертей. Но служба государева для бояр прежде
всего, и Татищев отбрасывал опасные предположения. Картлийцы должны быть
христианами: единоверие сейчас выгодно; не забыть бы после еды гибким слугам
медные крестики подарить, так спокойнее будет. Татищев вытер толстые пальцы
о край камчатной скатерти и предался игре мыслей.
Сибирь и Иверия - любимая сладкая дума боярина Татищева.
В голубые снега и далекие тундры врезаются новые русийские города -
Пелым, Березов, Обдорск близ Ледовитого океана, Туринск на реке Туре, Нарын,
Кецк и Томск на Томи-реке. Спорят в Архангельске из-за мягких горностаев
аглицкие, фламандские и римские купцы. А в царскую казну чистоганом триста
тысяч рублей пошлиной идут. Только одно тревожило Татищева: внутренние
настроения столбы государства Московского расшатывают, мутят торговлю.
Но скрутит царь Борис казацкие руки, осмелившиеся взмахнуть холопской
саблей на тяжелую шапку Мономаха, богатством нищету подавит, крестьян
прикрепит к служилым людям, торговым дорогу откроет. "Два Рима падоша,
третий стоит, четвертому не быть..."
И наутро, обдумывая каждое слово, Татищев растянуто диктовал дьяку
Ондрею:
"Из земель Грузинских Великому государю нашему царю и великому князю
Борису Федоровичу, всея Руси самодержцу, от холопей твоих, думного дворянина
и яселничего Михаила Игнатьевича Татищева да дьяка Ондрея Иванова послание.
И как Константин царь нас, холопей твоих, отпустил, мы, дождавшись
встречи с приставы, поехали из Грузинские земли в Картлийскую землю к Юрию
(Георгию) царю Симонову сыну для дочери его царевны Тинатин.
Апреля в 15 день в Аристовове земле близко рубежа Грузинского встретил
нас, холопей твоих, Аристов (Эристави) князь Сонской (Ксанский); и говорил,
что Юрьи царь Карталинский и всея Иверския земли начальник велел ему нас,
государевых послов, встретить и корм давать. И перешед от рубежа верст с 15
поставил нас Аристов у своих деревень, и корм почал давать доволен.
Царь Юрьи велел нам, послом, быти у себя на посольстве.
Да и о том мы, послы, к Юрью царю приказывали, что с нами есть к нему
от тебя государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Руси приказ
тайной о великих делах, а в то время, как ему говорити тайной приказ, были
при чем его ближние люди, кому он верит.
И Юрьи царь к нам приказывал, что в то время, как мы, послы, будем у
него на посольстве, иных государей послов и посланников не будет; а исправили
б ему сперва рядова посольство, да у него ели, - а на другой день велит нам,
послом, у себя быть и тайные речи выслушает.
Послано из земли Грузинской с Терским сотником стрелецким с Иваном
Волковым.
Лета 7113 апреля в 29 день",
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Рядом с Метехским мостом, недалеко от Майданской площади, висел над
шумной Курой дом князя Чавчавадзе.
Любитель охоты на колхидских фазанов, князь постоянно жил в своем
Даборгинском замке и только на царские празднества приезжал в Тбилиси.
Дом, всегда наглухо закрытый, сегодня украшенный коврами, спадавшими с
решетчатого балкона, блестел вымытыми окнами. Двор был густо посыпан красным
