особенно хлебом и вином, сосредоточивают табуны коней, следят за выделкой
оружия, бурок и седел. Самухрано готовится к большой войне.
В замке старшими остались Мирван и Кайхосро.
С того времени, как Кайхосро, любимец многочисленной и знатной фамилии,
был правителем Картли, все, даже состарившиеся князья, относились к нему
почтительно. Не только его пытливый ум, доблесть и личное обаяние способствовали
этому, но еще и то, что он был любимцем главы семьи. И какое-то смутное чувство,
что не все потеряно, довлело над всеми. Ведь недаром Моурави так охраняет
Мухрани, недаром не перестает восхищаться Кайхосро. И потом, какому царю
предназначит он отвоеванную Картли? Симона не признает... Теймуразу? Никогда!
Луарсабу? Увы, если до сих пор не вернулся, то и дальше ждать незачем. И семья
Мухран-батони, любуясь Кайхосро, почтительно предоставила ему главенствовать в
замке.
Заботливо относясь к дружинникам и к нужде слуг, Кайхосро никогда не
повышал голоса, никогда не утруждал чрезмерно, а при обсуждении стратегических
планов проявлял такую зрелость, что нередко восхищал даже Саакадзе.
Одно лишь огорчало родню: по временам на Кайхосро находила непонятная
печаль; тогда он удалялся в рощу, примыкающую к саду, и, опустившись на скамью,
подолгу сидел один.
И в такие часы никто, даже любимый дядя Мирван, не решался беспокоить
его. Так он мог просиживать целый день, пропустив полуденную и вечернюю еду,
пропустив ночь и снова день. И никто не осмеливался приблизиться к нему; лишь
изредка, в крайнем случае, посылали в рощу старую няню.
Положив легкую руку на опущенную голову любимца, она, как в детские годы
Кайхосро, шептала:
- Дитя мое, войди в дом; смотри, прохладная роса легла на твои шелковые
волосы. Войди, дитя. Княгини огорчаются, княжны тоже...
Иногда он мрачно ссылался на то, что еще не додумал необходимую думу.
Пусть никто не тревожится. И он просил няню принести ему еду в его покои, только
немного: чурек, сыр и вино.
И, вздыхая горестно, няня тихо удалялась, зная, что назойливость не
способствует облегчению душевной грусти.
Но большей частью он покорно поднимался, и няня, взяв его за руку, вела в
дом. И так же, как в детские годы, когда склонялась над его колыбелью в
тревожные, бессонные ночи его болезни, она и сейчас шептала заклятия от злого
глаза, от несчастливых слов, от тяжелой ноги гостя или гонца. Вздыхая, она
старалась отогнать от его чела мрачное облако. О, она бы и жизни не пожалела,
лишь бы улыбка заиграла на его милых устах!
- Дорогое дитя, о чем так много думаешь? Разве размышление не дело
стариков? А твою кровь пусть волнуют красивые девушки, веселая охота или удачная
битва.
- Думаю я, моя няня, одну неотступную думу: есть ли на земле средство
против вековой печали? Есть ли оружие, которым можно было б сразиться с
беспощадной похитительницей жизней? Почему безнаказанно, назойливо врывается она
в семью, хватает самое дорогое и исчезает бесследно? А остающиеся беспомощно
проливают слезы, проклиная судьбу... А может, судьба тут ни при чем?
- Напрасно такое думаешь, дитя мое. Как можно бесследно? Разве молва о
доблестном князе Теймуразе, твоем деде, не продолжает благоухать, как весенняя
роза на пышном кусте? Или оружие его не сверкает в руках сыновей и внуков,
подобно солнечному лучу над бурной рекой? Как можешь думать, дитя, что смерть
сильнее жизни?
- Сильнее, моя няня, ибо от жизни можно избавиться, а от смерти нет.
Беспомощно смотрела старушка на переплетающиеся тени молодого дуба.
Движимый признательностью, Кайхосро, обняв за плечи няню, покорно шел в "зал
еды".
В такие дни Кайхосро садился рядом с креслом деда, которое продолжало
стоять во главе стола, где всегда восседал старый князь Теймураз. И любимая чаша
продолжала сверкать перед креслом. Так хотел Кайхосро.
Точно боясь еще кого-нибудь не досчитаться, Кайхосро пристально оглядывал
стол. Но нет, все на месте. Вот дядя - красавец Мирван, его жена, прославленная
добротой; вот сестры, родные и двоюродные, смешные и трепетные в ожидании любви
и счастья, вот братья, младшие и двоюродные, многие почти еще дети; вот
преданные княжеские азнауры с женами; а дальше почетные слуги, мсахури - тоже с
женами, няни молодых князей и княжон; вот его няня на своем почетном месте,
рядом с древней старушкой, няней его матери. Нет, слава пресвятой богородице,
просторный стол в длину всего зала занят от начала до конца, где возвышается
рослый ловчий, как живой памятник отгремевших охот деда. Немало медведей и
оленей уложено его рукой, немало диких птиц сражено его меткой стрелой. Разве не
он однажды принес пять пушистых темных лисиц? А стая волков не от него ли
полегла у перелеска?
Кайхосро брал у виночерпия кувшин и наливал вино - раньше в чашу деда,
потом - Мирвана, потом в свою. И, подождав, пока слуги разольют вино по
остальным чашам, просил встать и выслушать слова печали об отсутствующем деде,
лучшем из лучших в княжеской фамилии Мухран-батони.
Мягкий голос Кайхосро проникал в самую душу. Он говорил о доблести, о
чести, говорил о силе слова, вспоминал о житейских и воинских делах деда.
