Или же нравом животных? Одних кусают, а другие сами кусаются. Возможно, одеждой?
зодчеством? наукой?
верованиями? Одни отрицают то, что утверждают другие. Истина непостоянна! Но
страсти людей постоянны. В одной
стране любят войны, в другой - наживу. Зло, добро, коварство, честность,
хитрость, нежность, разве не порождают хаос? И
хаос этот одинаков в мире, где всего много, а многого слишком мало.
- До этого часа думала, что Земля разнообразна, потому и красива так. Я
знала невольницу, у которой даже глаза
были разные: один карий, другой серый. Куклы в ее руках оживали и представляли
страсти людей. Она нежно сосала чубук
кальяна, дымом обволакивая дом, и кувшинами поглощала вино так изысканно, как
мотылек утреннюю росу. В своих
странствиях ты не встречал Гюльзар?
Улыбнувшись, Эракле развел руками:
- Ты обезоружила меня, но не убедила.
- Оставшись без оружия, - лукаво улыбнулась Хорешани, - человек
уподобляется воску.
Эракле любовался женщиной, необычной в красоте и суждениях. Горячая
волна приливала к его сердцу,
остывшему было и вновь опаленному.
- Убеждение силой не превращает два мыльных пузыря в карего скакуна и
серую рыбу.
- Думаю, и пузыри не одинаковы: один раздувается вширь, подобно
обнаглевшему меняле, другой вытягивается в
длину, подобно приниженному должнику. Зачем путешествовать, если ни в чем не
видишь различия?
- Краски разные. И потом - надежда обрести новое никогда не покидает
странника земли, хотя бы ему клялись все
боги, что под небом есть лишь одни и те же каверзы и ухищрения жизни, которые мы
по наивности своей принимаем за
нечто новое.
- Ты не совсем прав, умнейший Эракле. Возможно, богатство пресытило
тебя. Жизнь прекрасна, ибо полна любви к
хорошему и ненависти к дурному. И потом, скажи: Тбилиси или Исфахан напоминают
города франков?
- Уважаемая госпожа, а разве в Тбилиси живут одни святые?
- Конечно нет, но...
- Тогда напоминают. Майданы торгуют? Обманывают? Войско дерется? Замки
стремятся завладеть чужим? Цари
трясутся за свои троны? Певцы воспевают сильных?
- Все это так...
- А если так, то напоминают. Различие лишь в приемах. Одни сразу
хватаются за оружие, другие, чтобы добиться
своего, хитрят, убеждают, даже возносят молитвы.
- Ты очень умный, уважаемый Эракле, но, полагаю, у тебя мало
последователей. Ты много видел, и мне трудно
спорить с тобой, только знай: лишь одиночество способно породить подобное тому,
что тобою высказано. И если бы, к
несчастью, все обстояло так, людям не стоило б родиться.
- Родиться всегда стоит, - хотя бы для того, чтобы удостовериться, что
все так и ничего нового.
Их искрящиеся весельем глаза столкнулись, и смех охватил собеседников.
В бассейне плескались золотые рыбки,
широкоголовые, усатые, похожие на важных сановников. Эракле длинными пальцами
задумчиво проводил по лбу, следя за
игрой жизни в воде, ограниченной мрамором. А Хорешани кинула в бассейн плоский
камешек и наблюдала, как исчезают
круги, поднятые им. "Просто свыше меры умен Эракле. Умен и самолюбив. А потому
не хочет походить на всех", - так
решила она и прервала молчание.
- О Эракле, родиться только для того?
- И еще, госпожа моя, чтобы посмотреть, как могут люди исказить жизнь.
- И затемнить души?
Ни одна аллея этого сада не походила на другую. Арабески кустарников и
орнаменты ранних цветов вились между
киосками и водоемами. Собеседники долго бродили, прислушиваясь к молчанию и не
ощущая его тяжести.
Под ногами похрустывал морской песок, точно пересыпанный алмазными
блестками. И ветерок, как шаловливый
мальчишка, рыскал по саду, донося благодатную свежесть залива.
Эракле подвел свою гостью к бугру, увенчанному небольшим беломраморным
храмом с портиком. Покатая тропа
привела их к входу, возле которого паслись козы. Посейдон, бог морей, как бы
приветствовал их грозным трезубцем.
Отломив ветку лавра, Эракле провел ею по скамье, извлеченной из обломков храма
Геры в Олимпии, и широким
движением руки предложил Хорешани сесть. Косые лучи света падали на жертвенник,
а храм был погружен в голубую
полумглу.
- Госпожа моя, как возвышен язык молчания, но для чего-то бог сотворил
нас говорящими. Покоряясь, решусь
спросить, нравится ли тебе мой храм?
Хорешани, не отвечая на вопрос, лукаво поинтересовалась: не сюда ли
убегает мудрец, когда ему надоедает
лицезреть сонм бездельников, собранных им наравне с антиками в доме сокровищ?
Отрывая листки от ветки лавра, Эракле заговорщически проговорил:
- Госпожа моя! Я очарован тобою священным очарованием! Ты почти
угадала.
- Тогда зачем оторвал ты брата своего от тюков? Разве торговля менее
почетное занятие, чем шатание по чуждым
ему залам непонятного дворца?
- Я, госпожа, хотел оживить людей и изваяния, хотел вдохнуть душу в
порфировую Афродиту, в мраморного
Аполлона, в бронзового Зевса, в серебряную Артемиду, в костяного Будду, в медную
Ану-Пурану, в бирюзового Индру. Я
надеялся, смех, который огласит залы, пробудит их от вечного сна, говор
разомкнет их скованные уста, песни и пляски
вызовут жажду жизни, дифирамбы вернут слух, краски живых - зрение. Знай, моя
госпожа, без человека все мертво, ибо
