Великий Наполеон полностью

«…Оба союзника обманывали друг друга, оба это знали, хотя еще пока и не вполне, оба не доверяли друг другу ни в чем и оба нуждались друг в друге. Александр считал Наполеона человеком величайшего ума; Наполеон признавал дипломатическую тонкость и хитрость Александра. «Это настоящий византиец», – говорил французский император о русском царе. Публичность была самым главным в этих объятиях и поцелуях: для Наполеона эти поцелуи утратили бы всю свою сладость, если бы о них не узнали австрийцы, а для Александра – если бы о них не узнали турки…»

При чем тут австрийцы? На этот счет нас может просветить Д. Чандлер – согласно приводимой им справке, в 1808 году Великая Армия состояла из 113 линейных и 32 полков легкой пехоты, всего 417 пехотных батальонов, общей численностью в 340 280 человек, плюс к ним 48 тысяч человек конницы, императорская гвардия и артиллерия силою в тысячу пушек, или побольше чем 2 пушки на тысячу человек, если считать солдат всех родов войск. Силы вроде бы огромные, но испанский фронт занимал 120 тысяч человек, и еще сотня тысяч уже двинулась туда же из Германии и Италии. В итоге на защиту огромной по протяженности границы – от долины Немана и до долины реки По – у Наполеона оставалось всего лишь 150 тысяч солдат, – и самым опасным пунктом была граница с Австрией. Австрийская империя вполне могла сосредоточить значительные силы на Дунае или в Италии – и нанести по Франции внезапный удар. А о том, что французское господство в покоренной Европе особого восторга не вызывает, Наполеон уже догадывался. Так что ему было очень важно показать всему миру, что с Александром у него тесный союз, и если что, то союзные русские войска ударят австрийцам в спину.

Что же касается упомянутых Е.В. Тарле турок, то о них есть смысл поговорить подробнее.

B сочинении А.С. Пушкина «Заметки по русской истории XVIII века» (1822) приводится цитата из мадам де Сталь на французском языке: «En Russie le gouvernement est un despotisme mitigé par la strangulation», то есть «Власть в России есть абсолютная монархия, ограниченная удавкой».

На самом деле мадам де Сталь, по-видимому, этого не говорила. В книге «Десять лет в изгнании» (Mme de Staél, Dix années d’exil, 1821) есть лишь отдаленно схожая мысль: «Ces gouvernements despotiques, dont la seule limité est l’assassinat du despote, bouleversent les principes de l’honneur et du devoir dans les têtes des hommes» («Эти деспотические правительства, ограниченные лишь возможностью убийства деспота, опрокидывают в человеческой голове понятия чести и долга»). Как ни толкуй «…возможность убийства деспота…», это все-таки далеко не «…удавка…», и, по всей видимости, опасную остроту сочинил сам Пушкин, приписав ее мадам де Сталь. Первым на это указал Ю.Г. Оскман:

«…Острота, в которой перефразируется сентенция г-жи де Сталь о деспотических правительствах, единственной формой ограничения произвола которых является убийство деспота, принадлежит, видимо, самому Пушкину…»

Есть, правда, и версия Л.И. Вольперт, которая полагала, что сентенция могла действительно принадлежать мадам де Сталь, но существовала в устной форме. Это вполне возможно – Пушкин общался с людьми, знавшими мадам де Сталь лично, и мог услышать ее от кого-то из них. В данном случае нам это не важно.