— Тогда это будет не социализм, а дерьмо, — резко бросил Ленин. — Социализм тем и отличается от капитализма, что обеспечивает наивысшую социальную справедливость при максимальной эффективности общественного производства. То, о чем вы говорите, — это не социализм, а рабовладельческий строй какой-то. Конечно, он проиграет экономическое состязание с капитализмом. И давайте прекратим этот никчемный разговор. Этих «если бы» да «кабы» очень много придумать можно. Я же надеюсь, что уже к тысяча девятьсот двадцать пятому году социалистическая революция осуществится во всемирном масштабе, и мы с вами будем обсуждать совсем другие вопросы.
— Надеюсь, Владимир Ильич, — мягко улыбнулся Крапивин. — Вы уже доели, я смотрю. Так давайте уходить отсюда. Небезопасно здесь. Я угрозу нутром чую, поверьте.
— Вечно эти ваши страхи, Вадим, — недовольно фыркнул Ленин, вставая из-за стола. — Прямо как бабка деревенская: чувствую да мнится. Большевик должен рационально мыслить.
— Если бы не мои предчувствия, Владимир Ильич, я бы тут перед вами живой не стоял, — заметил Крапивин.
— Ладно, не обижайтесь, — примирительно проговорил Ленин. — Идемте, раз чувствуете.
Вместе они спустились по лестнице и вышли на улицу.
— Вы идите направо, я — налево, — неожиданно остановился Крапивин. — Встретимся на вокзале через час. Или в Гельсингфорсе [8] на явке.
— Это почему еще? — удивился Ленин.
— Я так чувствую. Интуиция.
— Ну, смотрите, — недовольно фыркнул Ленин.
Он повернулся и пошел прочь. Крапивин проводил его взглядом и быстро зашагал по улице. Вскоре он свернул в ближайший переулок… и наткнулся прямо на военный патруль.
— Гражданин, предъявите документы, — преградил ему дорогу прапорщик.
Крапивин протянул ему свой паспорт.
— Так, Васильев Ефим Алексеевич, — прочитал прапорщик и повернулся к одному из солдат: — А что, Пахом, похож ведь на того, про которого говорили.
— Так точно, гражданин прапорщик, — ухмыльнулся стоявший за его спиной солдат средних лет и взял винтовку наизготовку. — Рост — шесть с половиною футов, волос светлый. Да и держится, как полковник армейский. Все сходится. А где второй…
Крапивин не дал ему договорить. Перехватив винтовку за ствол, он ударом ноги опрокинул солдата, прикладом уложил второго и с ходу всадил штык в потянувшегося за револьвером прапорщика.
«Ну, Серега, — думал он, убегая по улице, — вычислил все же. Ничего. Не тебе со мной тягаться. Мы еще поквитаемся. Главное, чтобы Ленина не поймали».
Пилсудский поправил на себе мундир и повернулся перед зеркалом.
— Вам идет военная форма, — заметил Янек.
— Военная форма идет любому шляхтичу, — самодовольно улыбнулся Пилсудский. — Главное, чтобы это был польский мундир.
— И все-таки я не понимаю, отчего вы решились воевать за Австрию [9], — проговорил Янек. — Все же это одно из государств, разделивших нашу Польшу.
— Они согласны на существование польского государства в составе Австро-Венгерской империи. Они создали польский легион. А вот немцы такую возможность отметают начисто.
— Но русские тоже обещали автономию Польше после победы в войне.
— Обычный прием, чтобы заставить поляков умирать за интересы России, — фыркнул Пилсудский.
— Но сейчас в России большие перемены. Царь свергнут. У власти демократическое правительство.
— Что может изменить русских? — резко повернулся к Янеку Пилсудский. — Они всегда желали зла Польше. Они всегда желали подавлять ее. Царь там или республика, русские навсегда останутся рабами и будут пытаться превращать в рабов покоренные ими народы. У них это в крови. Они просто не представляют себе иную жизнь, кроме как под сапогом у хозяина. И, конечно, именно так они считают нужным управлять всеми народами, входящими в их империю.
— Но восточные народы в Российской империи управляются не насильно.
— Потому что они еще большие рабы, чем русские. Цари просто запугивали или подкупали восточных ханов и баев, а уже те управляли своими народами. А вот мы, поляки, — вольный народ. Нам с русскими под одной крышей не жить.
— А немцы? Такие уж они либералы?
— Немцы — то же самое. Вольность им не свойственна. У них, правда, другой характер. Они вояки. Они любят строй. Их несвобода — это не преклонение раба перед хозяином, а подчинение солдата фельдфебелю. Но они, как никто другой, считают себя нацией господ, призванной повелевать остальными народами. Так что с Германией Польше тоже не по пути. Вот Австро-Венгрия — другое дело. Это империя, которая нахватала столько, что уже не в состоянии обеспечивать приоритет только одной нации. Она неизбежно будет вынуждена давать все больше и больше прав входящим в нее народам. Кроме того, австрийцы — католики. В отличие от лютеран немцев и православных русских.
— По-моему, все они одинаковы — оккупанты.
