— Если мы не обозначим свою позицию хотя бы по основным проблемам, то эти вопросы будут решать другие, — возразил Крапивин.
— Признание независимости Польши и Финляндии может заставить отшатнуться от нас многих союзников.
— Только тех, кто не в состоянии реально оценивать ситуацию. Новые же союзники могут оказаться значительно сильнее.
— Ладно. — Адмиральская рука застыла на крышке стола. — Поезжайте в Варшаву, затем в Гельсингфорс. По крайней мере оставлять вас в разведке фронта с такими настроениями я не намерен. Проведите рекогносцировку, начните переговоры. Выясните, каковы требования Пилсудского и Маннергейма в случае признания независимости их государств и что они готовы дать взамен. Возможно, сам факт проведения переговоров заставит их активнее сотрудничать с нами. Конечно, мы не будем торопиться признавать их независимость, но поманить их этим можно. Координация их действий с нашими действительно не помешала бы. Естественно, нашим главным условием является вступление в войну на нашей стороне. Будем думать, может быть, вы и правы. Может быть, — подчеркнул он последние слова.
В дверь номера постучали. На всякий случай Крапивин изготовил к бою пистолет. Большевистские шпионы работали в Варшаве очень активно, и факт переговоров колчаковского офицера с руководством Польши не мог пройти мимо их внимания. Конечно, Москву беспокоила возможность союза между белыми и поляками. И устраняли причины своей обеспокоенности большевики обычно вместе с теми, кто был им опасен. Еще по прибытии в Варшаву Крапивин заметил за собой плотную слежку и теперь опасался и покушения.
— Войдите! — крикнул он, укрывая пистолет под разложенной на столе газетой.
Дверь открылась, и на пороге появился Янек в польской военной форме.
— Господи, Янек! — воскликнул Крапивин. — Какими судьбами?
— Только сегодня прибыл из Вильно. — Янек прошел в комнату, пожал руку полковнику и уселся напротив него. — Узнал, что вы здесь, и сразу пошел к вам.
— Погоди, а какое у тебя звание? — поинтересовался Крапивин, разглядывая погоны Янека.
— Капитан, — с гордостью ответил тот.
— Ого! Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Да у тебя, брат, карьера!
— Благодаря вам. Хорошо учили.
— Не преувеличивай. Ты где пропадал? Я тебя с четырнадцатого года не видел.
— Сначала в ссылке сидел…
— Где Сталина пристрелил?
— Откуда вы знаете?
— Твой отец рассказал.
— Жалеете?
— Нет. Пожалуй, ты правильно сделал. Кстати, отца давно видел в последний раз?
— В ноябре. Перед тем как он уехал к Маннергейму.
— Он у Маннергейма?
— Да, советником.
— И как вы встретились?
— Поссорились, как всегда, — печально ответил Янек. — Он все еще хочет, чтобы я защищал интересы России, а у меня свои планы.
— Он тебе рассказывал обо мне?
— Да, сказал, что вы служили в охране российского императора. Потом он потерял вас из виду.
«Ну и слава Богу», — подумал Крапивин.
— Значит, скоро в Финляндии можно ожидать перемен, — заметил он.
— Уже. — Янек довольно улыбнулся. — Сегодня утром финская армия перешла советскую границу. Маннергейм объявил войну советскому правительству.
— Что?! — Крапивин вскочил со своего места.
— Не беспокойтесь. Против России у Маннергейма ничего нет. Он объявил, что вступает в войну по просьбе какого-то Стокгольмского комитета русских эмигрантов и не имеет территориальных претензий. В его заявлении говорится, что единственная цель Финляндии в войне — борьба с мировым коммунизмом.
— Понятно. Значит, Сергей хорошо отработал.
— Еще как! То, как Маннергейм атаковал красных, похоже на немецкую стратегию во Второй мировой войне.
— Только неплохо было бы согласовать это выступление с нами.
— А по-моему, они правильно сделали. И колчаковский, и деникинский штабы просто напичканы красной агентурой, а белые генералы все равно не признают Финляндию.
— Ну не скажи. Я же приехал сюда, чтобы договориться о взаимном признании. Я очень многое сделал, чтобы мы стали союзниками.
— Я знаю. Но это сделали вы. Разве без вашей помощи Колчак согласился бы на переговоры?
— Возможно, нет. Но я же убедил его, значит, теперь мы имеем дело с новой реальностью. А вот Пилсудского, скажу тебе, переубедить сложнее. У него слишком большие амбиции. И в русских он видит только врагов.
— Согласитесь, не безосновательно. Вспомните, что может произойти в тридцать девятом.
— Значит, и ты считаешь, что Россия — враг Польши.
— Нет, я считаю, что Польша должна стать сильной уже сейчас. Значительно сильнее, чем в нашем мире.
— И что же ты хочешь для этого сделать?
