Но и даже один год покоя, выигранный в этой гонке дорогого стоил. Позволяя набрать силы, подготовившись к тяжелой борьбе. Которая на Дальнем Востоке была неизбежна в еще большей степени, чем на западе.
Белофинны сидели тихо — не было повода. А поляки, вслед за «просвещенной Европой», «ржали» над реформами «глупого румына». И наблюдали, «набрав попкорна» за тем, чем закончится очередной виток политической борьбы в Союзе. Так что военная тревога 1927 года откладывалась. Вряд ли надолго. Но и это хорошо. Так что Фрунзе смог себе позволить продолжить «строить заводики» и «производить юнитов». Из-за чего у него возникали какие-то дурацкие ассоциации с игрой «Казаки», в которую любил поиграть сын его племянника.
Глупость.
Но что-то в этом было…
Михаил Николаевич Тухачевский потер лицо.
Последние несколько недель ему что-то было не по себе. То взглянет на портрет Маркса, а ему там какой-то незнакомый тип видится. То еще чего. А намедни сон приснился, в котором прокуренный женский голос пел про то, что «знает все его трещинки». Тема очевидно гомосексуальная и он проснулся в недоумении. Почему женский голос? Да и вообще, что за чертовщина?
Вот и сейчас.
Он сидел на собрании верных и преданных делу товарищей. А ему вдруг померещилась какая-то незнакомая «рыжая морда» в их рядах. Протер глаза. Осмотрелся. Нет. Но ведь видел же. Почти как наяву.
— Отдыхать вам нужно больше, — заметил Уборевич.
— И нервничать поменьше, — добавил Якир. — Мне иной раз тоже всякое кажется.
— Может к доктору сходить?
— И что я ему скажу? Что Карл Маркс у меня на портрете облысел? А потом обратно оброс? — присутствующие промолчали. — Вся эта история меня в могилу сведет.
— Не исключено, — покивал Путна. — Но если и сведет, то всех нас. Разом. Не боитесь?
— Умирать в одиночку страшно, — фыркнул Якир. — А всем скопом — еще и пошутить можно. Как там раньше болтали? На миру и смерть красна. Так что ли?
— Дурной разговор мы затеяли. Ой дурной. — покачал головой Тухачевский. — Еще накликаем беду. Но с Фрунзе нужно что-то решать.
Все присутствующие покивали.
В этом они были солидарны всецело.
Так как их, героев Гражданской войны, Михаил Васильевич методично оттирал от управления армией. И уже сейчас вывел во многом на второстепенные должности, отстраняя от командования войсками. Ну, точнее, поручив «крайне важные» задачи в территориальных формированиях. И заслуженные командармы, комкоры да комдивы «увлекательно» инспектировали всякие батальоны и роты, развернутые на местах. Малые гарнизоны. Где несли службу те, кто прошел курс молодого бойца.
И территориальными они были достаточно условно. Скорее гарнизонными и вспомогательными. А личный состав в них был перетасован — дай боже. Ближе тысячи километров к месту призыва никого и не направляли. За исключением, пожалуй, «водоплавающих». Но там обстоятельства — море или океан не передвинуть.
Дальше — больше.
Каждому из этих героев гражданской войны была назначена дорожная карта по учебе. С достаточно строгим графиком. И время пошло. А многие из них даже не начали. Что должно было закончиться вполне закономерно — увольнением в запас. Да еще с аттестацией в звания уровня унтера или обер-офицера, скинув с генеральских позиций.
Это была катастрофа.
Отложенная.
Но неизбежная.
Ибо все, здесь присутствующие, прекрасно понимали — их карьере конец. Кто-то учиться не мог в силу скудных умственных способностей. Кто-то не хотел, считал ниже своего достоинства. А кто-то стеснялся на фоне монолитной реакции товарищей.
Тухачевский вновь раздраженно потер лицо.
— Нужно срочно что-то делать.
— А что ты сделаешь? К Михаил Васильевичу не подойти. — скривившись спросил Якир. — Мои люди как-то понаблюдали за ним. Он изо дня в день ведет себя так, словно ожидает нападения. И бдительности не теряет. А его охрана — не псы, но волки. Голодные, злые, борзые. Только сунься — растерзают. Чем Феликс и воспользовался. Коминтерн то вон как раздавили. Даже пискнуть не успел. А основной ударной силой там именно СОН и выступила.
— Боится …! — воскликнул Егоров.
— Тише, — потирая виски буркнул Тухачевский. — Криком делу не поможешь.
— А что тише? Или мы его, или он нас. — не унимался Егоров. — Сначала из армии выпрет, а потом с помощью своего дружка тихо подчистит.
— Не нагнетай. Зачем ему нас убивать?
— Потому что оставлять в живых — опасно. Мы ведь станем мстить. Он что, дурак, так рисковать? Любой из нас после того, как будет выброшен из армии, будет представлять для него угрозу. С револьвером, винтовкой… да даже с ножом.
— Ты, дружок, не видел его охрану, — нервно хохотнул Якир.
— А что охрана? Он ведь ходит в театр, кино и прочие общественные места. Вышел в туалет. А там кто-то из нас его ждет.
— По прошлом году пробовали.
— Он силен. Но нас много. Не один так другой. В конце концов — можно и в театре во время сеанса пристрелить. Подкравшись. Нет. Я решительно убежден — Фрунзе станет от нас избавляться.
