– Все, что захочешь, – ответил Эррит. – Ты будешь учиться и узнавать новое и вырастешь в прекрасную женщину. Нар меняется. Я надеюсь, что вскоре в этом городе станет хорошо жить. Я сделаю его чудесным. Для тебя и для всех детей. – Его руки потянулись к ней: он хотел ее обнять, но не смел к ней прикоснуться. – Я не могу заменить тебе семью, которую ты потеряла, но я могу хорошо с тобой обращаться, и я могу тебя учить. Ты можешь быть здесь счастлива, Лорла. Со мной.
Лорла кивнула, не зная, что сказать. Ей всем сердцем хотелось принять это предложение, и это желание изумило ее. Это место оказалось великолепным, а этот человек был совсем не таким, какого она ожидала увидеть. Неожиданно она испугалась. Ее вдруг начало тошнить.
«Это из– за завтрака, -сказала она себе. – Я просто переела».
– Если я здесь останусь, та комната будет моя? Эррит засиял:
– Да. И у тебя будет еще очень многое. Я могу показать тебе весь Нар, дитя.
Он устремил на нее взгляд, ожидая ответа – надеясь, что он будет таким, как ему хочется. И наконец Лорла сдалась.
– Мне бы этого хотелось, – сказала она. – Я больше не хочу быть сиротой.
Граф Ренато Бьяджио стоял на берегу и наблюдал за работой своих людей. Его начищенные сапоги испачкались в песке. День был теплым, как обычно на Кроуте. Морской бриз трепал шелковую рубашку графа и бросал пряди волос ему в глаза. Рядом с ним стоял адмирал Данар Никабар, и вид у него был усталый и встревоженный. В тридцати шагах от них его матросы возились с огромным деревянным ящиком, загружая его в шлюпку, чтобы отвезти на стоящий поодаль на якоре корабль. Ими распоряжался Бовейдин, постоянно требовавший, чтобы они были осторожнее. Наступил день, которого Никабар давно страшился, – день, в который они грузили устройство. Бьяджио безмятежно улыбался, словно его ничто не беспокоило. Бовейдин создал свое устройство с учетом всех необходимых условий. Несмотря на волнение, искажавшее лицо ученого, Бьяджио знал, что Бовейдин уверен в творении своих рук. Можно было не сомневался, что оно не взорвется раньше времени. Граф удовлетворенно скрестил руки на груди. Изгнание на Кроуте в последнее время стало его тяготить, и он был рад наступлению этого дня.
– Ты боишься, Данар, – проговорил Бьяджио. – Не бойся. Бовейдин знает, что делает. Никабар фыркнул:
– Оно же заправлено топливом, Ренато!
– Бовейдин предпринял нужные предосторожности. Верь, мой друг, верь…
– Ты только посмотри! – рявкнул Никабар, указывая на своих людей. Те чуть было не уронили одну сторону ящика. Бовейдин заорал на них, как бешеный. – Господь всемогущий! Может, нам немного отойти.
Бьяджио мелодично засмеялся.
– Дорогой Данар, если бы эта штука была настолько опасна, разве я позволил бы Бовейдину строить ее прямо у себя дома? Опасная часть работы давно сделана. – А потом он ехидно улыбнулся и добавил: – По крайней мере опасная для нас. Пусть теперь Эррит опасается.
– Дараго почти закончил свою роспись. Я тебе рассказывал?
Бьяджио кивнул. Никабару порой изменяла память – то был прискорбный и непредсказуемый побочный эффект снадобья.
– Да.
– Эррит очень ею гордится. Я видел часть росписи, когда был в соборе.
«Когда он отверг мое предложение о мире», – подумал Бьяджио.
Эррит был полным дураком.
– Право, очень прискорбно, – небрежно заметил он. – Я имею в виду – для Нара. Дараго – великий мастер. Но увы, такую цену нам приходится платить.
Бовейдин запрыгнул в шлюпку, направляя неудобный ящик. Под его малюсеньким весом шлюпка почти не качнулась, но когда в нее занесли конец ящика, она заметно накренилась. Бовейдин испуганно поморщился, явно испугавшись за себя. Улыбка Бьяджио наконец погасла. Достаточно ли велика шлюпка?
– Данар…
– Не беспокойся, – жизнерадостно отозвался адмирал. – Она его выдержит.
– Смотри. Бовейдин согласен взлететь на воздух, но не утонуть. Кажется, эта обезьяна не умеет плавать.
Никабар не засмеялся. Он продолжал стоять с каменным лицом и смотреть, как его матросы сражаются с ящиком. Бьяджио украдкой посмотрел на адмирала, отметив его беспокойство. Граф был рад его возвращению. Он был рад и тому, что адмирал самолично не повезет устройство в Нар. С тех пор как Симон отправился в Люсел-Лор, граф был почти лишен общества. Бовейдин был всегда занят своими опытами, а Саврос Помрачающий Рассудок был молчалив и любил одиночество. Из всех них Бьяджио числил своим другом одного только Никабара. А в последнее время друзей у него стало мало. Увы, если ты глава тайной организации, люди тебя боятся и не доверяют. Горько, но правда. В Наре, пока был жив Аркус, вокруг всегда находились люди – раззолоченные дамы и честолюбивые принцы, готовые к сделкам, – но все они были вероломны и не искали настоящей дружбы. Не так Данар Никабар. Он был редким образчиком: человеком с идеалами. Возможно, порядочным его делал какой-то кодекс военного, или, может быть, дело было в благородном воспитании. Как бы то ни было, Бьяджио ему доверял. Он был привязан к Никабару, как ни к кому другому.
Не считая Симона.
