– Прекрасно, – заметил палач, любуясь своим драгоценным ланцетом. Он поднес его к серому глазу трийца, помутневшему от усталости и боли. – В Черном городе есть кузнец, который тратит много дней на одно такое лезвие. Он – лучший мастер ножей в Наре. – Саврос проверил лезвие кончиком пальца и ухмыльнулся. – Уй! Острое.
Саврос уже не трудился говорить по-трийски. Его жертва потеряла способность понимать что бы то ни было, и он это знал. Но это было самым приятным моментом. Симон с трудом держал себя в руках. Он – Рошанн, и если он отвернется, Бьяджио об этом услышит. И он крепился и продолжал смотреть, как Саврос гладит узким ланцетом мокрую от слез щеку и с воркованием поет свою песню и как закованный в цепи триец с дрожью готовится умереть.
– Да делай же! – прорычал Симон, выходя из себя.
Саврос обратил смеющийся взгляд в темный угол, где ждал Симон. На потолке у него над головой висел паутинный кокон, полный новорожденных паучат, но Симон не сходил с места.
– Ш-ш! – прошептал Саврос, прижимая к губам тонкий палец.
В камере было жарко и пахло патокой. Симону было душно. Голос Помрачающего Рассудок звучал у него в голове. Он слушал его уже несколько часов, и ноги болели от усталости. Снаружи, в реальном мире, уже, наверное, встало солнце. Если бы можно было, Симон выбежал бы из камеры и сблевал, но ему еще предстояло сделать грязное дело.
– Если ты уже узнал все, что нужно, убей его! – приказал Симон. – Он все же человек. Обращайся с ним, как с человеком.
Казалось, Саврос потрясен.
– Ты привел его сюда для меня, – напомнил он Симону. – И теперь не мешай мне делать мое дело.
– Твое дело сделано, Помрачающий Рассудок. Если тебе нужно кого-то прирезать, купи себе на ферме козу. Он был трийским воином. Оставь ему хоть немного чести.
– Что это ты такой нежный? – с издевкой осведомился Саврос. Тонкий ланцет вращался в его пальцах. – Разве Рошаннов не учат вести допросы?
Симон вышел из темноты. В центре камеры стоял столик для приспособлений Помрачающего Рассудок: странная коллекция металлических предметов с остриями и щипцами, аккуратно разложенных на серебряном подносе. Рядом с мрачным блюдом стоял кувшин розовой воды. Саврос имел странную привычку смачивать губы своим жертвам прохладной жидкостью, заставляя их жаждать большего. Симон оттолкнул палача, взял кувшин и поднес его к губам трийца, налив воды ему на губы и язык. Несчастный застонал от благодарности.
– Что ты делаешь? – возмутился Саврос.
Симон ничего не ответил. Продолжая лить воду, он взял со стола нож. Этот был не таким красивым, как остальные. Он был широким и тяжелым, с зазубренным лезвием, как пила мясника. Симон крепко сжал рукоять и подался вперед так, что его губы почти коснулись уха пленника.
– Хорошей тебе смерти, воин, – просто сказал он и погрузил клинок в сердце трийца.
Из горла несчастного вырвался хриплый вскрик. Руки сжались в кулаки, сотрясая кандалы и длинные крепкие цепи. Глаза широко раскрылись, секунду осмысленно смотрели на Симона, а потом погасли. Симон вернул на стол кувшин, потом – нож и спокойно поглядел на Савроса. У Помрачающего Рассудок от изумления отвисла челюсть.
– Ты его убил! – пролепетал Саврос.
– Ты как кошка, которая играет с птицей, – резко бросил Симон. – Я не намерен смотреть на эти глупости.
– Я с ним не закончил! – взвыл Саврос. Он бросился к обмякшему телу, пытаясь нащупать пульс. – Я скажу Бьяджио, что ты сделал!
– Я сам ему скажу. Ну, что он говорил? Я слышал, как ты упоминал Вэнтрана. Он в Фалиндаре?
Саврос не слышал вопроса. Он водил тонкими пальцами по спине своей жертвы, восхищаясь собственным искусством и ловя кожей лица уходящее тепло тела. Симон нетерпеливо переступил с ноги на ногу. В те дни, когда Саврос служил императору, он был одним из любимцев Аркуса, членом его привилегированного «железного круга». Теперь он стал изгнанником, как и прочие сторонники Бьяджио, и застрял на Кроуте. Никому из них не нравилось здесь жить, но, похоже, Саврос переносил изгнание хуже остальных. Помрачающий Рассудок всю жизнь провел в Черном городе, занимаясь своей мрачной профессией. Он привык к изрыгающим дым трубам военных лабораторий и сырости подземелий. Чистый океанский воздух вызывал у него депрессию. Однако он все еще пользовался привязанностью Бьяджио, а это означало, что он может влиять на графа. Симон понимал, что нельзя заходить с ним слишком далеко.
– Саврос, – настоятельно спросил Симон, – что он говорил? Вэнтран в Фалиндаре?
– Он был такой красивый, – рассеянно ответил Саврос. – Я хочу еще такого!
– Вэнтран…
– Да, да! – вспылил палач. Саврос отпустил мертвеца и повернулся к столу. Вынимая окровавленные ланцеты из жилета, он стал раскладывать их на серебряном подносе, недовольно хмурясь. – Все так, как ты и подозревал, шпион! – Он выплюнул это последнее слово, словно ругательство. – Вэнтран в Фалиндаре с женой.
– Что еще он сказал? – продолжал спрашивать Симон.
– А, да выучи ты этот проклятый язык! Или ты нас не слушал?
