Дьяна уставилась на него, потрясенная этим зрелищем, и еще чуть-чуть приоткрыла дверь. Стенки сосуда были слегка окрашены синим. Последние капли зелья текли по трубке в руку Бьяджио. Граф продолжал свою грозовую музыку, не замечая вторжения Дьяны. Он тяжело дышал, обильно потел, и казалось, вот-вот потеряет сознание. Его золотистая кожа стала бледной, болезненной на вид, волосы сосульками прилипли к шее и лицу. Дьяна не знала, что делать: броситься ему на помощь или бежать. Потом она догадалась, что это прием снадобья, который когда-то описал ей Ричиус. Она никогда не думала, что это окажется таким бурным актом, почти изнасилованием. У Бьяджио был совершенно ослабевший, опустошенный вид, и заплаканные усталые глаза делали его похожим на ребенка.
Вдруг игра смолкла, и в тишине слышалось только тяжелое дыхание графа. С мучительным стоном он поднял голову – и заметил Дьяну, застывшую в дверях. Он вскочил, как подброшенный пружиной:
– Что ты здесь делаешь?
Дьяна отшатнулась. Ей хотелось убежать, но она понимала, что уже слишком поздно.
– Входи! – приказал граф. – Немедленно!
Дьяна задержала дыхание, распахнула дверь и, войдя в салон, остановилась перед Бьяджио. Он трясся крупной дрожью, чуть не падал от изнеможения, но ярость удерживала его на ногах, и его грудь вздымалась от гневных вздохов. Граф потряс в воздухе кулаками, опустевший сосуд упал с рояля и разбился о камень пола.
– Эти комнаты мои! – прошипел он. – Мои! Что ты здесь делаешь?
– Извините, – пролепетала Дьяна. – Я ничего плохого не хотела. Я услышала музыку и пошла посмотреть, что это такое.
– И музыка тоже моя! – заорал Бьяджио. – Тебе здесь нечего делать!
– Извините, – еще раз повторила Дьяна. Она попятилась к двери. – Простите меня, граф. Я уйду.
– Не смей! – взревел он, бросаясь вперед и хватая ее за руку.
Его пальцы были крепкими и невероятно холодными. Когда он стиснул ее запястье, Дьяна вскрикнула.
– Вы делаете мне больно! – сказала она, стараясь оставаться спокойной. – Пожалуйста…
– Ты хочешь слушать музыку? – возмущенно спросил он. – Или ты пришла поглазеть на урода?
– Ничего подобного! – запротестовала Дьяна. – Я просто услышала вашу музыку, но я не знала, что это вы играете. – Она поморщилась от боли в запястье и умоляюще посмотрела на него. – Отпустите меня, – тихо сказала она. – Пожалуйста.
Лицо Бьяджио смягчилось. Его пальцы медленно разжались, выпустив ее руку. Первым порывом Дьяны было броситься бежать, однако она его подавила. Бьяджио, не сводя с нее глаз, неуверенно отступил назад и рухнул на табурет. И остался сидеть – с трясущимися руками и покрытой потом кожей.
Дьяна молчала. Бьяджио закрыл глаза, глубоко вздохнул, а потом ухватился своими изящными пальцами за иглу, выдернул ее из руки и хладнокровно швырнул на пол к разбитому стеклу. Дыхание его медленно успокаивалось, к коже возвращался здоровый оттенок. Когда граф открыл глаза, в них был прежний ярко-синий блеск.
– Музыка – это единственное, что мне помогает, – прохрипел он. – Иначе процедуры стали бы невыносимыми. Когда Аркус переносил процедуры, он, бывало, слушал арфистку. Он говорил, что музыка уносит боль.
– Как вы себя чувствуете? – спросила Дьяна, рискнув сделать шаг в его сторону. Она опасалась новой вспышки, но уйти почему-то не могла.
– Скоро все будет хорошо, – ответил он. – Это снадобье очень сильное. На него нужно время.
– Я знаю про это снадобье, – сказала Дьяна. – Оно делает вас молодым? Бьяджио кивнул:
– Что-то в этом роде. – Он посмотрел на нее снизу вверх. – Тебе не следовало сюда приходить. Я не люблю, чтобы меня видели таким.
– Вы правы, – виновато проговорила Дьяна. – Извините.
Она повернулась и направилась к двери, но его голос заставил ее остановиться.
– Почему тебе не спится? – спросил он.
Дьяна застыла в дверях. Ей следовало бы ненавидеть Бьяджио, но в эту минуту он казался слишком слабым, чтобы внушать отвращение.
– Мне приснился сон, – сказала она. – Он меня разбудил.
– Мне тоже снятся сны, – признался Бьяджио, приглаживая ладонями влажные волосы. – Ты даже не представляешь себе, какие кошмары я вижу.
– Могу себе представить, – ответила Дьяна. – Я потеряла мужа и ребенка.
Граф насмешливо фыркнул:
– Это ничто по сравнению с потерей империи!
– Как скажете. – Дьяна снова направилась к двери. – Спокойной ночи, граф.
– Подожди! – окликнул ее Бьяджио. – Возможно, ты ошиблась. Возможно, твой ребенок жив.
– Если она жива…
– Да-да, – раздраженно отмахнулся Бьяджио, – я помню свое обещание, женщина. Тебе нет нужды напоминать мне о нем при каждой встрече.
Он рассеянно пробежал пальцами по клавиатуре, сыграв последовательность негармоничных нот. Его плечи ссутулились, по лицу пробежала тень. Дьяна догадалась, что Бьяджио вспомнил о Симоне. Она снова подошла к нему.
– Я хотела только сказать, что вам нет необходимости так поступать, – неуверенно проговорила она. – Я для вас не угроза. И мой муж тоже.
Взгляд Бьяджио вспыхнул гневом.
– Поверь мне, я это знаю. Твой муж и его жалкие лиссцы меня не тревожат. Они – букашки.
