Матушка Мелания была уже очень стара; но живучесть и энергия светились, как фосфор, в ее рысьих глазках, которые ни на кого прямо не смотрели, хотя видели каждого насквозь, будучи, по-видимому, обращены молитвенно горе или сокрушенно долу. Лба ее также никто не видал за клобуком, а брови смотрели каким-то навесом над глазами, под которыми эти последние прятались от постороннего взора, как воробьи под крышей от дождя.
После первых приветствий Аввакум усадил своих гостей на соломе, а сам опустился против них на колени.
Морозова с ужасом и дрожью осматривала страшное помещение. Матушка же Мелания одобрительно оглядывала промерзшие стены, шепча как бы про себя: «Радуюсь, радуюсь за Аввакумушку – экой благодати сподобился, счастливчик».
– Ну, что у вас в городе слышно, миленькие? – спросил Аввакум.
– Патриархи Вселенские приехали; ноне Никона судят, – сказала Морозова.
– Греческие волки приехали нашего медведя судить, – пояснила матушка Мелания.
– Добро! А как они сами, судьи-то, крестются? – спросил Аввакум.
– Щепотью, сама видела, – отвечала матушка Мелания.
– Еретики! звери пестрообразные! – Аввакум так и вскочил.
– А у царицы государыни сказывали, – робко начала Морозова, – что и тебя, света, патриархи судить будут.
– Добро! Я их научу креститься! – восторженно произнес фанатик, сверкая глазами. – Для того и с Мезени меня привезли сюда – травить греческими собаками. Мало того, что бороду у меня отрезали и власы остригли, как у непотребной девки… вон всего оборвали, что собаки, – один хохол оставили, как у поляка на лбу… Да добро! мне же на руку: меня возят по градам и селам, а я кричу везде, обличаю их, пестрообразных зверей, а люди божии слушают меня, да поучаются, да плачут… Еще не то будет, когда удавить меня повелят либо сжечи тело мое похотят: крикну я тогда на весь свет, и голос до трубы архангела не умолкнет. Я что! – земля, грязь; пущай их тело мое жгут, жилы вытягивают – больненько-таки, да за то венец мученический получу, а деткам своим православным крикну: «Смотрите-де, детушки, вон с каким крестом до Бога иду! и вы-де за мной, не ленитесь!» Что ж они думают меня морозом напужать – вон в какую баньку посадили, мало не скостенел; а как взвыл к Батюшке-Свету: «дунь на меня теплом, пошли солнышко», – Он, Милосердый, и послал, да не одно, а два солнышка – это вас-то, миленькие мои… И тепло мне стало, ох, как тепло!
Фанатик действительно разгорелся внутренним огнем и забыл холод, от которого он за несколько минут перед этим буквально костенел.
– А мы тебе, Аввакумушко, и в сам-деле тепленького привезли, – сказала мать Мелания, указывая на узел. – Государыня царица, да вот дочушка твоя духовная, Федосьюшка (она указала на Морозову), наготовили тебе приданого что невесте: и сапожки тепленьки, и чулочки, рукавички с варежками из козья пуху да и шубеечку лисью мяконьку.
– Спасибо матушке царице, добра она, миленькая, добра, что ангел Божий! Да и тебе исполать, дочушка моя! – кланялся он Морозовой. – А я на собор хочу вот так пойти да и ко Господу в светлу горенку постучусь в сем же одеянии: он, Батюшка-Свет, и нищих принимает.
Морозова благоговейно смотрела на него. Влияние этого человека окончательно преобразило ее: она стала вся самоотвержение. Богатый дом свой она обратила в общественную богадельню: странники, нищие, юродивые, больные не выходили из ее дому. Она ухаживала за больными и гнойными, сама своими нежными руками обмывала их ужасные язвы, сама кормила их. Нежное, пухлое боярское тело она облекла власяницею, до того колючею, что тело ее горело и болело, как от огня.
– Нету, Аввакумушко, еще раненько тебе ко Господу идти, – заметила мать Мелания, – поживи еще с детками своими, поучи их да порадуйся ими. Вон и Федосьюшка наша надела на себя брачные одежды, – она взглянула на Морозову.
Молодая боярыня вспыхнула.
– Что ты говоришь, матушка? – удивленно спросил Аввакум.
– Говорю: Федосьюшка-боярыня к венцу нарядилась, – повторила старуха.
Аввакум оглянул Морозову, которая сидела вся пунцовая, готовая расплакаться от стыда.
– Что ты, матушка! – защищалась она. – К чему это?
– К тому, что твой батюшка духовный все должен знать… Федосьюшка-боярыня власяницу надела, – обратилась старуха к Аввакуму, – да думает и ангельский образ прияти.
Глаза Аввакума засветились радостью.
– Слава Тебе, Господи, Создатель наш! – говорил он восторженно. – Не одна Анисьюшка-боярышня на боярство свое наплевала, к нищей братии пристала и ангельскому чину приобщилась… Что боярство перед ангелы! А вот и дочушка моя Федосьюшка туда ж возревновала, золотая моя! Иди, иди ко ангелам – благо ти будет в том веце… А я Анисье тут многонько-таки настрочил: снеси ей, матушка, – пускай не забывает меня.
И Аввакум, достав из-под соломы исписанный листок, подал его матери Мелании.
Дверь кельи неожиданно отворилась, и на пороге показалась рослая фигура мужчины в собольей шубе и высокой шапке. Открытое лицо с русою бородою и серыми глазами смотрело приветливо. При виде его и молодая боярыня, и старая черница встали со своих соломенных сидений.
