– Затея!.. Я не возвращаюся на престол… Волен великий государь.
– Никон писал великому государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на свои блевотины! – долбанул тщедушный дьяк Алмаз своим здоровым голосом, подымаясь над кипами бумаг и харатейных свитков.
– Затею говорит дьяк! – огрызнулся подсудимый в сторону Алмаза Иванова. – Не токма меня, и Златоуста изгнали неправедно!
– Эко-ста Златоуст! – послышалось среди бояр. – Не Златоуст, а буеуст!
Никона это окончательно взорвало. Он, казалось, позеленел.
– Ты, царское величество, – грубо обратился он влево, – ты девять лет вразумлял и учил предстоящих тебе в сем сонмище, а они все-таки не умеют ничего сказать. Вели им лучше бросить на меня камни – это они сумеют! А учить их будешь хоть еще девять лет – ничего от них не добьешься!.. Когда на Москве учинился бунт, то и ты, царское величество, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошел от твоего гнева.
Эти речи и Тишайшего взорвали. Он вспыхнул.
– Непристойные речи, бесчестя меня, говоришь! На меня бунтом никто не прихаживал, а что приходили земские люди, и то не на меня: приходили бить челом мне об обидах.
Голос царя сорвался. Собор превратился в бурю, когда Алексей Михайлович, тяжело дыша, как бы просил защиты у собора. Со всех сторон заревели голоса и застучали посохи.
– Как ты не боишься Бога! Непристойные речи говоришь и великого государя бесчестишь!
– В сруб его, злодея!
– Медвежиной обшить его да псами затравить!
– Вот я его, долгогривого!
Макарий повел по взволнованному собранию своими огромными белками, и крики смолкли.
– Для чего ты клобук черный с херувимами носишь и две панагии? – спросил он подсудимого.
– Ношу черный клобук по примеру греческих патриархов… Херувимов ношу по примеру московских патриархов, которые носили их на белом клобуке… С одною панагиею с патриаршества сшел, а другая – крест – в помощь себе ношу.
Он говорил задыхаясь. Он чувствовал, что для него все кончается, почва уходит из-под ног и потолок и небо рушатся на него. Архиереи что-то разом говорили, но он их не слушал, а махал головою, как бы отмахиваясь от мух.
– Знаешь ли ты, что Александрийский патриарх есть судия вселенной? – снова обратился к нему Макарий.
– Там себе и суди! – с досадою, небрежно отвечал подсудимый; ему, по-видимому, все надоело, он устал, скорей бы лишь все кончилось… – В Александрии и Антиохии ныне нет патриархов: Александрийский живет в Египте, Антиохийский – в Дамаске.
– А когда благословили Вселенские патриархи Иова митрополита Московского на патриаршество, в то время где они жили?
– Я в то время не велик был, – неохотно отвечал подсудимый.
– Слушай правила святые.
– Греческие правила непрямые: печатали их еретики!
– Хотя я и судия вселенной, но буду судить по Номоканону… Подайте Номоканон! – неожиданно сказал Паисий, но так громко, что все посмотрели на него с удивлением.
Макарий взял со стола книгу и высоко поднял ее над головою, как в церкви.
– Вот греческий Номоканон.
Потом, поцеловав ее, передал Паисию, который также поцеловал ее и обратился к собору с вопросом:
– Принимаете ли вы эту книгу яко праведную и нелестную?
– Принимаем! принимаем! – раздались голоса.
– Приложи руку, что наш Номоканон еретический, и скажи именно, какие в нем ереси? – настаивал Макарий.
– Не хочу!
– Подайте российский Номоканон! – продолжал Макарий своим сильным, звучным голосом.
Алмаз Иванов, торопливо шагая, принес требуемую книгу.
– Он неисправно издан при патриархе Иосифе! – огрызнулся Никон, жестом отстраняя книгу.
– Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха? – добивал его Макарий.
– Епископа судят двенадесят епископов, а патриарха вся вселенная!
– Ты один Павла епископа изверг не по правилам.
Тут вступился царь, желая скорее кончить этот томительный спор.
– Веришь ли ты всем Вселенским патриархам? – спросил он кротко. – Они подписались своими руками, что Антиохийский и Александрийский пришли по их согласию в Москву.
Никон сурово посмотрел на бумагу, поданную ему царем, заглянул на подписи.
– Рук их не знаю, – пробурчал он.
– Истинные то руки патриаршеские! – окатил его Макарий своим поглядом, которого Никон не мог выносить.
– Широк ты здесь! – зарычал он. – Как-то ты ответ дашь пред Константинопольским патриархом! Широк-ста!
Опять сорвались голоса со всех сторон: «Как ты Бога не боишься!.. великого государя бесчестишь и Вселенских патриархов и всю истину во лжу ставишь!.. Повесить тебя мало!..»
Развязка близилась.
– Возьмите от него крест! – обратился Макарий к архиереям.
Никон бросился было за крестом, который всегда перед ним носили, схватил за руку ставрофора; но в это время порывисто встало несколько бояр с видом угрозы, и крест очутился в руках Илариона Рязанского. У Никона опустились руки. Снова выступил Макарий.
– Писано бо есть: «по нужде и диавол исповедует истину», а Никон истины не исповедует.
– Аминь! аминь! – послышалось в рядах.
Никон стоял, опустив голову. Голова его тряслась. Для него все кончилось.
– Чего достоин Никон? – раздался среди наставшей тишины голос Паисия.
