Додду внушали, что складываются предпосылки для всеобщего «урегулирования» в Европе на базе «мирных инициатив» Гитлера, последовавших за вступлением германских войск в ремилитаризованную по Версальскому договору Рейнскую область (7 марта 1936 г.) и встречных шагов Парижа и Лондона. Высокопоставленные чиновники госдепартамента доказывали послу, что шансы на мир возросли и что Гитлер близок к вступлению в клуб пацифистов, стоит только Франции и Англии быть посговорчивее и осознать наконец, что требования Германии не чрезмерны {60}. Вновь была извлечена на свет идея «мирной конференции», кощунственная сама по себе, как считал Додд, поскольку речь шла заведомо о компромиссе с агрессором за счет суверенитета малых стран. Столкнувшись с проявлением циничной расчетливости в политике, Додд в отчаянии пишет 1 апреля 1936 г. Рузвельту: «Может быть, Вы сможете что-нибудь сделать…» {61}
Однако президент не внял этому призыву. Рузвельт не намерен был подвергать дополнительному риску внутриполитические приоритеты погружением в опасные дебаты по вопросам внешнеполитических инициатив. «Прежде всего то, что важнее всего», – этим сформулированным им самим фундаментальным принципом Рузвельт руководствовался сполна, чувствуя всем своим существом, что ход мировой истории, поставив принципиальный вопрос о выживании либеральной демократии, возложил именно на его правительство реформ задачу достижения положительных результатов, способных стать спасительным примером для других народов. В этом он видел смысл своей деятельности в случае переизбрания его на второй срок. Об этом было заявлено им в июне 1936 г. на съезде Демократической партии. В еще более категорических формулировках о том же он говорил во время поездки по странам Латинской Америки в конце этого года, после победы на выборах. По одну сторону рубежа – обновленная демократия по американскому образцу, по другую – фашизм или коммунизм. Продолжение и углубление реформ в США – главное условие победы в этой смертельной схватке. Попытка консервативной оппозиции (в лице Верховного суда США) остановить и повернуть реформы вспять виделись им только в этом историческом контексте, и ни в каком ином. Усилия Додда и других решительно настроенных антиизоляционистов, направленные на переключение внимания президента на европейские дела, рассматривались им как непреднамеренные заблуждения той же категории опасности. Политически сохраняя общность взглядов, президент и посол разошлись в понимании глобальных целей американской политики. Додд остался на позиции либерального интернационализма В. Вильсона в его узком понимании, Рузвельт следовал канонам позднего вильсонизма с его линией на самосовершенствование американской системы как универсального средства спасения самой идеи либерализма в эпоху войн и революций.
Из Овального кабинета Белого дома и резиденции американского посла в Берлине мир выглядел по-разному. Несовпадающими оказались и нравственные и политико-правовые критерии в отношении набиравшего темпы общественного кризиса. Мятеж генерала Франко летом 1936 г. против законного правительства республиканской Испании обнажил суть этого несовпадения. Народу Испании было отказано в помощи, мятежники и интервенты получили полную свободу рук. Додд высказался по этому поводу совершенно определенно, не обходя острых углов и не щадя самолюбия Рузвельта, хотя понимал, что сказанное им будет услышано президентом. Он пишет своему единомышленнику, министру внутренних дел Гарольду Икесу в послании от 21 августа 1936 г.: «Любой, кто находился в Европе более или менее продолжительное время, признает факт огромного экономического и политического влияния Соединенных Штатов. Если мы положим наше могущество на чашу весов, то некоторые люди здесь, в Европе, рассматривающие войну в качестве средства завоевания новых территорий, будут более осторожными и, может быть, даже станут сторонниками мира… Я хочу сказать только одно: даже сейчас присоединение Соединенных Штатов к демократическим государствам Европы могло бы положить конец кровопролитию в Испании и дать возможность испанскому народу самому решать свои внутренние дела… Совместная мощь Соединенных Штатов, Англии и Франции, особенно если принять во внимание их огромные военно-воздушные силы, бесспорно могла бы предотвратить интервенцию и, возможно, установление диктаторского режима в Испании» {62}.
