Борис Фёдорович вздрогнул, зябко поёжился — духовник, окропив иконы, начал брызгать святой водой на царя. Годунов хлопнул в ладоши — вбежали постельничие, проворно и кротко принялись облачать. Послал к Марии и детям спросить, хорошо ль почивали, звать в домашнюю церковь к заутрене.
Федя вошёл, уже убранный в пышную ферязь, — после утреннего богослужения пойдёт вместе с отцом принимать поклоны думных бояр. Борис Фёдорович всюду усаживал подле себя и царевича. Доктор Шредер, приглашённый из Любека и, кстати, обучавший латыни Фёдора Борисовича, был весьма недоволен той малостью времени, остававшейся для его занятий от «сидений с бояры», приёмов послов, обедов и служб православия, молил Бориса смягчить для наследника неукоснительный церемониал, снять с плеч его часть груза родительского покровительства. Шредер доказывал: только на самостоятельной воле молодой ум окрепнет и воля духа привьётся к нему. Но больной царь, поглощавший избыток сил юности Феди, а без него голодавший, отвечал учёному обыкновенно: «Господин мой Генрих, один сын — как ни одного сына. Разве мочно на миг мне расстаться с ним? Хочешь, в Думе учи и секи его, на пиру рядом с блюдом его садись, только не отымай!»
— Батюшка, опять не спалось? — спросил, внимательно осмотрев отца, вошедший в часовенку Федя.
— Грозный снился, манил когтем — что-то хотел рассказать, — вяло открыл государь.
— Как манил? Манил к себе?! — перепугался царевич.
Годунов обмер. Вот о чём не подумал сам. Корифей прозвенел стальной вилочкой — мальчий хор робко принял запевную высь.
Подошёл под «Спасителя в силах», ниже — пламенеющие шестикрылые ангелы молниями сбивали химер, змей с козлиными ногами и львиными мордами.
«Господи, ужели это предуведомление? Но пошто не серафим, не какой-никакой праведник (пусть тот же Фёдор Иванович блаженный) явлен по душу мою? Ужели в рай не пробиться, не сподобиться отдохновения вечного? Ужели по пути с исчадием адским? Чем же мог провиниться так я пред тобой, Милосердный? Которую скрижаль уж так переступил?
Не делай кумира и никакого изображения, не поклоняйся и не служи им. Не служил, не сотворял никакого кумира, кроме блага Москвы. Почитай отца, мать свою. Почитал, в навий день, радуницу на могилки ходил с угощениями. Что ещё? Не убий. Боже, южные волости, присягнув Гришке-расстриге, винят в страшном злодействе меня. В столице — шёпоты, прения, но ты, Господи, знаешь ведь — я ни при чём! Дмитрий истинный сам, заигравшись, в падучей ножом сонную вену проткнул. Объясни, просвети их, Исусе, подари умы успокоением. Для чего ж я тогда мог желать упокоить царевича? Чтобы взять престол? Но ведь как не упомнят, тогда царь Феодор, ровесник мой, здрав был и крепок, каждый божий рассвет для разминки вбегал на Ивановскую колокольню да трезвонил до упаду в колокола. Со дня гибели Дмитрия протрезвонил ещё восемь лет, ну кабы ещё пожил — уж какое мне царство? Да при Фёдоре в силе стояли Романовы, Шуйские, крови древние, ближние Древу царей, в междуцарствие каждый из них мог перехватить скипетр, яви больше гордыни и ловкости. Стань вот старший Романов царём — сейчас его обвинили б в детоубийстве. Тогда никто не мог точно предвидеть, кто в случае кончины ребёнка наследует Фёдору, но сейчас-то, понятно, чернь знает: злодеем был ставший царём».
