— Так как же вы попали сюда? — спросил я.
— Меня впустил управляющий. Я показала вашу визитку — стащила у Вивиан — и сказала, что вы велели мне прийти сюда и подождать. У меня был… таинственный вид.
Лицо ее сияло от удовольствия.
— Очень остроумно. Управляющие, они уж такие. Ну, а теперь, когда я знаю, как вы сюда попали, просветите меня, как вы намерены удалиться.
Опять смешок:
— Не намерена — очень долго… Мне здесь нравится — вы вкусный.
— Послушайте, — ткнул я в ее сторону сигаретой. — Не вынуждайте меня снова одевать вас. У меня нет сил. Я ценю ваше предложение, но это больше, чем я могу принять. Дуглас Рейли никогда не использует своих друзей. А я ваш друг и не воспользуюсь вами — даже если вам угодно. Мы оба должны остаться друзьями и останемся ими. А сейчас оденьтесь, будьте хорошей девочкой.
Она покачала головой.
— Послушайте, — продолжал я, стиснув зубы. — Ведь я для вас в общем-то ничего не значу. Вы просто показываете, насколько гадкой можете быть. Но мне это нечего демонстрировать — я уже знаю. Я тот парень, который…
— Погасите свет…
Отбросив сигарету, я приступил к ней. Достав платок, вытер руки, сделал новую попытку:
— Я не говорю, что подумают соседи, — их это не больно волнует. В любом большом доме полно бродячих девиц легкого поведения, и если станет одной больше, здание не рухнет. Дело в профессиональной гордости. Понимаете — профессиональная гордость. Я работаю на вашего отца — больного, старого человека. Он немного мне доверяет, разве я могу позволить малейшую гадость? Будьте хорошей, Кармен, оденьтесь.
— Вы вовсе не Дуглас Рейли. Вас зовут Филипп Марлоу, — не обманете.
Я как раз смотрел на шахматную доску. Ход дамой был ошибкой, и я вернул ее обратно. Дамы в этой игре не имеют веса. Такая игра не для дамы.
Она лежала тихо, с бледным лицом, выделявшимся на подушке, распахнув большие глаза — пустые, как дождевые чаны во время засухи. Правая рука с обсосанным пальцем нервно царапала простыню. Где-то глубоко в сознании нарастало неясное смятение — она этого еще не понимала. Вовсе не легко для женщины, в том числе красивой, смириться с мыслью, что ее тело не всегда оказывается желанным и неотразимым.
— Пойду на кухню, приготовлю коктейль. Вам смешать? — спросил я.
— Угм, — темные, удивленные глаза смотрели серьезно, смятение все росло, просачиваясь так неслышно и незаметно, как крадется кошка за птичкой в высокой траве.
— Если оденетесь, когда вернусь, получите коктейль. Хорошо?
Она как-то странно зашипела сквозь стиснутые зубы, не ответив на вопрос. Я прошел на кухню, смешал шотландское виски с содовой: не было под рукой другого действительно возбуждающего напитка, вроде, к примеру, нитроглицерина или дистиллированной настойки из дыхания тигра. Когда вернулся со стаканами, она по-прежнему лежала, правда, уже не шипела. Глаза опять были мертвы, хотя губы тронула легкая улыбка. Неожиданно рывком она села, отбросив простыню и протянув руку:
— Дайте.
— Только когда оденетесь — не раньше.
Поставив оба стакана на столик с шахматами, я уселся и закурил очередную сигарету.
— Итак, за дело! Я на вас не буду смотреть.
Но, отвернувшись, почти сразу же услышал, как она внезапно, резко и громко засипела. Вздрогнув, я опять устремил к ней взгляд. Она сидела нагая, опираясь на руки, с раскрытым ртом и застывшим лицом. С губ рвалось неудержимое шипение. В глубине пустых глаз нарастало нечто дикое, чего я никогда не встречал в женском взгляде.
Затем очень медленно и осторожно зашевелила губами, словно они одеревенели и были чужими.
Выплюнула грязное ругательство.
Меня это не оскорбило. Не имело значения, как она меня обзывает, как меня обзовет кто бы то ни было. Но это была моя комната, в которой мне жить. Мой единственный дом. Здесь было все, что принадлежало мне, вызывало в душе определенные ассоциации, все мое прошлое, все, что служило домашним очагом. Не очень много: несколько книг, картин, радио, шахматы, старые письма и остальной хлам. Не больше. Но с этим были связаны все мои воспоминания.
Ее пребывание в моей комнате стало непереносимым. Ругательство, которым она меня наградила, лишь напомнило об этом.
Я чуть ли не по слогам отчеканил:
— Даю вам три минуты, чтобы одеться и убраться отсюда. Не уберетесь — выгоню силой. Прямо как есть — голую. А тряпки вышвырну вслед, в коридор. Так что приступайте.
Зубы ее клацнули, шипенье усилилось, стало звериным. Сбросив ноги на пол, она потянулась к одежде, лежавшей на стуле, стала одеваться. Я следил за ней. Пальцы выглядели закоченевшими, неловкими, но одевалась быстро — управилась за две минуты с чем-то, я засек время.
Встала у постели, прижимая сумочку к пальто с меховой опушкой. На голове — криво надетая, зеленая вызывающая шляпка. Секунду еще шипела на меня с окаменевшим лицом, пустыми глазами, от которых веяло дикостью джунглей. Потом рванулась к двери и, распахнув ее, молча, не оглянувшись, вышла. Было слышно, как лифт двинулся вниз.
