Или вот такие песенные строки:
Или такие:
Приказ Сталина – это не его прихоть, каприз или личная воля. Приказ Сталина – это приказ Родины! Сталин раз за разом подчёркивал это словом и делом. Он порой говорил об этом прямо, порой действиями своими напоминал: вы служите не Сталину, а под руководством Сталина служите Советскому Союзу, как ему служит сам Сталин.
На сталинских боевых знамёнах было написано: «За нашу Советскую Родину!» И в бой шли прежде всего за Родину! Но так же – и за Сталина! Не за «царя» Сталина, а за верного сына Родины – Сталина.
Между прочим, первый создатель новой России, Пётр Великий, которому сам Бог, казалось бы, велел всецело поддерживать культ его божественной личности, обращаясь к войскам перед Полтавской битвой, призывал их: «Не за Петра, а за Отечество, Петру вручённое…»
Так что верное понятие о чести и долге не было чуждо истинным патриотам России и в царские времена. Однако ко времени одряхления царизма относится уже формула: «За веру, царя и Отечество!». Номер Отечества здесь был, как видим, третьим.
Сталин же как создатель и олицетворение эпохи, дал народу иную, подлинно и единственно патриотическую формулу: «За Родину!». А уж Родина дополнила её вторым членом формулы, тогда ставшей двуединой: «За Сталина!».
Вот как смотрел на дело Сталин и как он хотел, чтобы смотрели на свой долг и на свои обязанности другие.
Но все ли, даже в ближайшем сталинском окружении, сформировавшемся из тех, кто родился в десятых, а то и в двадцатых годах двадцатого века, имели то понятие о чести и долге, которого добивался от них Сталин?
Тот же Николай Байбаков до тех пор, пока был жив Сталин, жил понятием долга. И пока был жив Сталин, сердце сталинского наркома Байбакова было живо для чести. И он посвящал Отчизне если не «души прекрасные порывы» – в СССР Сталина душевные порывы наркомов приветствовались не очень, – то все силы души.
А после смерти Сталина? Когда Сталин умер, Николаю Байбакову было всего сорок два года. Молодой, по сути, человек, но уже давно министр. Более того, в 1955 году его назначают Председателем Государственной комиссии Совета министров СССР по перспективному планированию народного хозяйства, более известной как Госплан СССР. В тот момент он ещё жил, надо полагать, сталинскими понятиями о долге и чести, потому что Хрущёву пришёлся не ко двору и был сильно понижен.
А потом?
А потом вторичный подъем к вершинам власти – уже при позднем Хрущёве, но ещё более – при Брежневе. Жил ли бывший сталинский нарком понятиями чести и долга перед Родиной тогда?
Думаю – нет. Байбаков и другие не могли не видеть бесперспективности и даже гибельности многих экономических и политических «новаций» уже Хрущёва. Но ведь не восстали – ни до ХХ съезда, ни во время его, ни после – против «волюнтаризма». Смолчали –
А если бы общественные силы уровня Байбакова коллективно
Ведь «десятью годами без права переписки» это им не грозило! Как, впрочем, не грозило и при Сталине.
Сталину можно было возражать всегда – для этого надо было лишь говорить ему правду и знать то, о чём говоришь. Сталин даже поощрял возражения себе, но только компетентные! Воинствующую некомпетентность он, да, карал жёстко. Вплоть до расстрела, как это было, например, с генералом-лётчиком Рычаговым.
Сталин, как всякий умный человек, нуждался в возражениях.
Хрущёв их не терпел.
Брежневу они были, как правило, не нужны.
Да, и при Хрущёве, и при Брежневе, и даже много позже в стране было немало людей, хорошо и честно знающих своё дело.
Однако в стране катастрофически уменьшалось число людей, готовых возражать всегда, когда этого требовали соображения долга и чести.
А ведь бесчестный специалист в социалистической стране – это неполноценный специалист. Осенью 1928 года на собрании комсомольского актива Москвы нарком просвещения Луначарский говорил: «Хороший специалист, не воспитанный коммунистически, есть не что иное, как гражданин американского типа, человек, который, может быть, и хорошо делает своё дело, но прокладывает себе путь к карьере».
Тогда система советского высшего образования, которая с годами стала лучшей в мире, только складывалась. Но уже тридцатые годы дали стране десятки тысяч, а потом и сотни тысяч граждан социалистического типа. Увы, многих из них страна лишилась в «сороковые роковые» годы.
