«Есть у нас, к сожалению, среди партийных и советских работников (заметим, что хозяйственные работники здесь не упомянуты. –
Критика и самокритика – это мощная сила, способная делать чудеса, если ею умело пользоваться, если она применяется честно, открыто, по-большевистски. <…>.
Критику и самокритику не уважают лишь люди с нечистой совестью, это либо нарушители партийной и государственной дисциплины, либо презренные трусы, либо жалкие обыватели, недостойные носить высокое звание члена партии…»
Конечно же, сам Поскрёбышев ничего подобного по своей инициативе сказать не смог бы! Он ведь выступал не на районном или областном партийном активе, а на долгожданном высшем партийном собрании всего Советского Союза, перед всей коммунистической «головкой» планеты, в присутствии самого Сталина!
Поскрёбышев никогда и ни в чём не мог проявлять сколько-нибудь серьёзной инициативы даже не в силу каких-то своих личностных качеств. Поскрёбышев никогда и ни в чём не мог проявлять сколько-нибудь серьёзной инициативы просто потому, что если бы он однажды на это и отважился, то всё равно все сочли бы, что инициатива исходит от товарища Сталина, а Проскрёбышев – не более чем исполнитель.
Так что это говорил, конечно же, Сталин. Но если бы это сказал он сам, то эффект был бы не только оглушающим, но и не тем, которого Сталин добивался. Ведь это было ещё не всё, что сказал он устами Поскрёбышева, ведь дальше следовали ещё более грозные, весомые и значительные слова:
«Имеются… случаи, когда некоторые вельможные чиновники, злоупотребляя своей властью, учиняют расправу за критику, прямо или косвенно подвергают подчинённых репрессиям и преследованиям. (Далее выделение мое. –
Мог ли это сказать Поскрёбышев – всегда подчеркнуто скромный, подчеркнуто незаметный и подчеркнуто несамостоятельный человек, в публичной обстановке в зале, где во всём блеске и великолепии чинов, мундиров и наград был собран весь партийный цвет страны?
Нет, конечно! Говорил это Сталин. Но говорил так, чтобы при всей грозности и серьёзности предупреждения оно не было воспринято как предвестие новых крупных чисток в партийно-государственном руководстве и аппарате.
Устами Поскрёбышева Сталин не угрожал, не пугал. Он предупреждал. Но предупреждал всерьёз и, как всегда, – по-сталински. То есть, во-первых, предельно сдержанно – потому он и поручил сказать то, что было сказано, другому. Во-вторых – весомо.
И можно было не сомневаться, что вся шкурная «партоплазма» – и сидящая в зале, и орудующая вне его стен – поняла Сталина верно.
