Завидев сборы, явился в дом Цыпаня. Глаза его были будто маслом намазаны. Ласково поглядывая на приказчика, он поставил на стол кувшин с вином, положил связку соболей.
— Не обижай нас, грешных! — пролепетал, скрывая гневные огоньки во взоре. — Не покидай со злом!
Похабов соболей не взял, не стал пить вина, чем пуще прежнего рассердил слобожан. Они опять окружили его дом, вопили, угрожая: «Утопим дворянского выблядка!»
— Убьют ведь по дороге! — переполошилась Савина.
— Не убьют! — жестко усмехнулся Иван.
Он выбрал казенный стружок о четырех веслах, силой забрал у старосты двух лошадей. Когда в струг были погружены те же пожитки, с которыми они приехали, сын боярский скрутил старосте руки за спиной.
— Все равно поедешь следом, жаловаться. Так лучше уж вместе!
Он велел завывшей жене старосты принести тулуп и еды в дорогу.
— Аманатом в острог беру! — объявил столпившимся слобожанам. — Увяжетесь за мной или шалить станете дорогой — зарублю Цыпаню первым! Потом вам головы отсеку.
Поняв, что задумал приказчик, староста успокоился:
— Твоя правда! Все равно к воеводе ехать!
Енисейский острог встретил Ивана Похабова плохими новостями. Еще на подъезде к посаду он узнал, что воевода Осип Аничков умер и похоронен во временной могиле. В холода гроб с его телом собирались везти в Тобольск.
Не обошла беда и Меченку. По доносу зятя на колдовство она сидела в женском скиту на цепи.
Поначалу, услышав последнюю новость, Иван только сплюнул. Но под сердцем заныла старая рана: «Сожгут ведь старую дуру!» И как ни старался он озлить себя, вспоминая перекошенное злобой лицо Меченки, стояла перед глазами растерянная, перепуганная девка, кинувшаяся к нему за помощью возле студеной проруби.
Он не помнил, как разгрузил струг. Вернувшиеся со служб Гаврила с Анисимом перетаскали пожитки в дом. На их вопросы Иван отвечал сбивчиво, знакомых не узнавал. Савина взяла его за руки, ласково и пристально заглянула в глаза.
— Изведешься ведь! — всхлипнула. — Мало ли что люди болтают. Сходи, узнай!
Была и другая новость: на перемену умершему воеводе прислали сына боярского Федора Уварова. Говорить с вызванным и снятым со служб приказчиком ему было некогда.
Перфильев с сыном Якунькой еще не вернулись из Братского острога. В Енисейском были атаман Иван Галкин и Петр Бекетов в новой должности казачьего головы.
Начинали выходить из тайги промышленные ватаги. Торговые, посадские да кабацкие откупщики с прислугой радостно встречали их. Из Березова и Тобольского городов в Енисейский прислали по полусотне новоприборных казаков с тамошними, березовскими, окладами. Народу при остроге было множество. Как всегда, по прибору пришли вздорные людишки, от которых воеводы хотели избавиться. Добрых казаков никто не давал. Иван потолкался среди них возле съезжей избы и встретил здесь Бекетова.
С радостью обнялись, расцеловались старые друзья.
— С тобой я свое головство еще не обмывал! — шевельнул седеющими усами казачий голова. — Дождись! Ваську Колесникова, репейное семя, выпровожу, потом поговорим!
Иван дождался товарища, одиноко сидя возле коновязи. Наконец тот появился, оглянулся по сторонам, выискивая друга взглядом. Придерживая сабли, сыны боярские пошли за ворота. Степенно положили поклоны на образ Божьей Матери Знамение с внутренней стороны острога, снаружи — на Спаса и двинулись в кабак.
— Бекетиха нынче злющая! — смущенно оправдался Петр, что не зовет товарища в дом. — Давно гуляю!
Кабак был полон народу. Казачий голова высмотрел атамана Галкина, властно направился к нему. На лавке подвинулись.
— Слыхал про свою? — спросил голова, едва они уселись. — Дело темное и крученое. Пелашка на зятя подала донос, что вино курит. Будто кто этого не знал. А тот на нее, в отместку, — за колдовство! Будто высмотрел, что в бане хлебом пот с себя стирала, чтобы его накормить и присушить. Дурак! Ладно, если здесь, в обители, тяжбу решат. За колдовство могут и в Патриарший приказ повезти с приставами. А уж там-то спросят, зачем это зять на голую тещу пялился? А как покажет она, под кнутами, что он и с ней, и с дочкой сожительствовал? А? Так и затянет ублюдка на свой костерок: вдвоем-то и там веселей!..
Заметив, что сильно опечалил товарища, казачий голова спохватился:
— Зато дочь твоя внука родила! Он, даст Бог, не в них, в тебя пойдет! Казак!
Пока половой не принес полуштоф, атаман Галкин налил сынам боярским из своего кувшина.
— С дедовством, что ли? — кивнул Похабову.
Выпил Иван за свое дедовство, не поперхнулся. Не ударило вино в голову. Стояла перед глазами Меченка с бирюзовыми глазами в слезах. Мысленно корил ее: «Добесилась? Дозлобствовалась, стерва?» А жаль было дурную бабу, хоть волком вой. Понимая его печаль, Бекетов скосил на столешницу круглые глаза. Сказал приглушенно:
— Подступался я к новому воеводе про твою. Не до того ему. И не по чину вмешиваться в дела обители. Вот ведь, шельмец, — опять ругнул Савоську, — хитро выбрал время для доноса.
