— Вон что? — болезненно смежил веки Иван. — Ну, ступайте с Богом! — кивнул племянникам и Савине с Емелей, обернулся к подьячему: — Здорово живешь, при новом-то воеводе?
— Слава богу! — ответил тот. — Хороший воевода. Ничего плохого о нем не скажу. — И добавил, указывая глазами на мешки в струге: — Показывай, что ли!
Прибывшие со служб казаки оторвались от знакомых и родственников, опять собрались возле струга. По принятому порядку десятский Дружинка с двумя служилыми взяли мешки с казенной ясачной рухлядью. Другие подхватили свои добытые меха, отбитые в боях сабли, куяки, шишаки и поручи, пищали и котлы. На судне остались одеяла и шубные кафтаны, истрепанный парус. Шпилькин поставил возле струга престарелого острожного воротника и повел прибывших казаков в острог.
— Прошлогодний ясак получил? — спросил его Иван.
— Получил, — улыбаясь, ответил подьячий. — Сперва посыльные сильно на тебя жаловались, но после покаялись, — с пониманием взглянул на сына боярского. — По оценке енисейских торговых людей, было рухляди на триста двадцать девять рублей двадцать три алтына две деньги.
— Я думал больше! — признался Иван.
Подьячий принял по описи старые ружья и котлы. Со слов сына боярского записал, что две пищали украдены в Мунгалах. Мешки с рухлядью он опечатал и велел сложить в келейке при церкви. На том казаки были отпущены на отдых.
Дом Филиппа Михалева когда-то стоял привольно и просторно, в стороне от острожной стены. Теперь расширившийся острог подступил к самым воротам. Теснимый со всех сторон другими посадскими домами, михалевский двор стал мал, огород и вовсе урезан. Заждавшись Ивана, выстывала баня.
В подлатанных рубахах сыновей Савины за столом сидели распаренные Первуха со Вторкой, Емелька Савин и сама Савина. Ухаживала за гостями проворная Емелькина жена. Все другие сыновья Савины и Филиппа были в отъезде и на службах. Емеля тоже спешил уехать на пашенную заимку Терентия Савина. Вскоре в доме остались только Савина с Иваном да его племянники.
Стемнело. Уже дремали на лавках Первуха со Вторкой, Савина тихо рассказывала о своем житье при доме. Подперев рукой щеку, все глядела на своего постаревшего полюбовного молодца большими любящими глазами.
— Будто учуяла там, в Братском. Или Господь надоумил! После Филиппа, до Рождества, все четверо с женами и внуками здесь собрались. А мне-то хорошо было, когда они со мной: счастливая, как наседка с цыплятами. Только тебя не хватало.
Легли они в чистой горнице, слушали сонное гудение комаров. «Пора и в радость пожить», — опять подумал Иван, зашептал Савине на ухо:
— Буду проситься на службу рядом с острогом. Хоть бы приказчиком в слободу или опять в Маковский.
На другой день воевода принимал ясак, непридирчиво разглядывал долевую рухлядь казаков: лучшие соболя были среди ясачных сороков. Ивана Похабова он повел в съезжую избу, посадил напротив себя на лавку и стал расспрашивать о походе. Писец и подьячий, поскрипывая перьями, записывали расспросные речи. Иван рассказывал о походах небрежно и торопливо, спешил вернуться к Савине. Ничто другое ему не шло на ум.
Воевода был ни молод и ни стар: с проседью в стриженой бороде. Не нравилось Ивану, что нынешние дворяне и сыны боярские при высоких должностях стригут бороды, нарушая ветхозаветные Заповеди Господа и казачьи традиции. Но приходилось с этим мириться, подступал иной век. Бывавшие в Москве люди говорили, что сам царь Алексей бреет бороду и носит длинные усы.
А воевода Похабову понравился: без спеси, с умными глазами, он вел расспрос без коварства и подозрительности. Пожурил, что Иван в Братском пытал огнем своих казаков, но похвалил, что вернул казне украденную рухлядь.
— Пятидесятник Василий Колесников на тебя жаловался, — укорил со смехом. — Увечил, дескать, его, кости ломал. После, правда, Пятунка Голубцов при расспросных речах объявил, что тот первый обнажил саблю… Смотри! Я тебя предупредил. В Тобольском могут спросить строже. Знай как отвечать!
Закончив расспросы, он налил сыну боярскому чарку хлебного вина.
— И еще подумай! — предупредил с усталой улыбкой. — Говорят, двух ясырей ты привез.
— Не ясыри это, — заспорил было Иван. — Мои племянники-болдыри!
Воевода с пониманием взглянул на него, кивнул.
— У меня тоже ясырей полон дом. Их палкой на волю не выгнать. Нынче гулящий из Верхотурья женился на моей ясырке, дал крепость на век, на себя и на детей, которые родятся. А царь шлет указ за указом, чтобы мы ясырей не крестили, но отдавали на выкуп или отпускали в улусы. Оно и понятно, с крещеных какой ясак? А наш прежний и новый архимандриты, в пику царским указам, велят крестить и венчать диких.
Я это к тому говорю, что тебе придется ехать с послами до Тобольского. Вывозить ясырей — запрет, а здесь оставишь — подумай, как надежней. И еще подумай, кого из своих казаков возьмешь: спокойных, не скандальных, не пьяниц, за кого можешь поручиться.
Иван крякнул, покачав головой. От другой чарки отказался. Сказал, что доволен угощением, расспросами и советами, прочитал написанное писцом и подьячим, приложил руку, откланялся и вышел.
