Двух раненых собак также пришлось добить, так как выпущенные из брюшины кишки были втоптаны в грязный снег и спасти их было невозможно.
Из двадцати собак погибло восемь. Ранены же были все поголовно.
Кабаны и свиньи защищались храбро и отчаянно и дорого продавали свою жизнь.
Застигнутые врасплох, они могли бы уйти, подвергаясь только выстрелам охотников, но их удерживало от бегства чадолюбие. Они защищали своих детей и гибли, падая на их трупы.
Рваное Ухо также мог уйти благополучно, но чувство ответственности перед стадом заставило его вступить в бой и рисковать своей жизнью.
Охотников было пять человек. Они пришли с поста лесной концессии.
Счастливые и довольные, раскуривая трубки – носогрейки, они занялись потрошением убитого зверя.
В ясном морозном воздухе раздавались их веселые звучные голоса и эхо вторило им в ближайшей скалистой россыпи и в глубине далекого ущелья.
На ходу, во время бегства, кабаны перестраивались в боевой порядок. Под угрозой наседающих собак, взрослые кабаны стали по бокам стада, угрожая им своими острыми бивнями.
Собаки, видя, что им не справиться одним без человека, постепенно отстали от стада и вернулись к своим хозяевам.
Рваное Ухо шел впереди стада и неотвязная дума сверлила, как штопором, его старую голову. Он сознавал, что ответственность перед стадом слишком велика и ему не справиться с обязанностями вожака. Пора уходить на покой.
C этими мыслями он привел своих одноплеменников на южные склоны горы, где они расположились в чаще орешника, скрывавшего их от взоров хищников.
В течение последующих дней вожак заметил, что отношение к нему кабанов и свиней изменилось. Прежнего послушания и покорности как не бывало; даже молодые свиньи перестали уступать ему дорогу, а поросята толкали его в бока самым непочтительным образом.
Однажды молодой секач, с огромными белыми клыками, улегся на его постели из мягких и душистых веток ели. Рваное ухо, возмущенный поведением молодого нахала, вздумал было его проучить, но получил такой отпор, что старый вожак должен был уступить.
Он покинул стадо ночью, когда все спали, и удалился к югу, в западные отроги главного хребта, где бродил когда-то с матерью, будучи еще молодым поросенком.
Двое суток пути отдаляло его от стада, и он был уверен, что теперь его оставят в покое, доживать свой век в одиночестве, вдали от суеты и треволнений. Он поселился в пещере, на высоком горном перевале, откуда открывался прекрасный вид на зеленое безбрежное море дикого Шу-Хая.
Горы и леса застыли под ледяным дыханием северного циклона, набросившего на них белый саван старухи зимы.
Зверовой промысел был в самом разгаре.
Пушная страда началась.
В убогих фанзах, в зимовьях, на таежных тропах, шла интенсивная работа. Настораживались ловушки, слопцы и пасти, ставились западни и петли.
Шкурки добытых пушных зверей тщательно просушивались и складывались в особых хранилищах внутри фанз и в дуплах деревьев, где находились специальные тайники-таежные сейфы.
Хотя суровый закон тайги и не допускает воровства пушнины, все же драгоценные шкурки тщательно предохраняются, не столько от лихого человека, сколько от мелких лесных воришек мышей, полевок и землероек.
Закон тайги-самый древний из всех юридических установлений человека. Это неписанный кодекс, ведущий свое начало от древнейших времен младенчества рода человеческого, когда борьба за существование зависела от наличия физической силы и право на жизнь покупалось дорогой ценой.
Это право, выработанное дикой первобытной природой, сохранилось, как пережиток, до настоящих дней в странах, где уцелели еще девственные леса и степи, где человек поставлен в самые примитивные условия существования.
С течением времени, это право обратилось в обычное право и приобрело внешние формы закона, фиксируемого самой жизнью, обстоятельствами и местными условиями.
Это право безжалостно, как сама природа, и чуждо послаблениям и сентиментальности.
Гуманные начала в нем отсутствуют и справедливость чрезвычайно прямолинейна.
Руководящий догмат этого закона – «око за око» и «зуб за зуб».
Согласно этого закона, воровство пушнины наказывается смертью.
Обойти этот закон нельзя и виновный не может избежать своей участи, даже в том случае, если он обратится к защите законов государственных.
Карающая, беспощадная рука таежной немезиды в конце концов найдет его и обычное право дикой пустыни восторжествует.
Закон этот непреложен и сохраняется во всей чистоте в глубине дикой тайги.
В фанзе старого Тун-Ли необычно многолюдно.
На кане, с длинными трубками в зубах, восседают, поджав под себя ноги, старшины звероловных участков. Их пять человек, вместе с Тун-Ли. Судя по глубоким морщинам и пергаментной бронзовой коже их рук и лиц, они достигли возраста, который дает право на авторитет и уважение.
На полу у кана сидит на коленях молодой китаец. Руки его связаны в локтях. Судя по одежде – это рабочий. Выражение его лица тупо и по-видимому, равнодушно. Тут же на земляном полу сидят на корточках еще пять человек. Кто курит. Кто внимательно слушает.
