- Я - равный со всеми человек. У меня такие же права.
- Равный, говоришь? - спросил Суртаев, едва сдерживая ярость. - А что ты сегодня ел? Баранину, молодого жеребенка? Так? Это ясно всем. А что ели твои пастухи? Чаем кишки полоскали. Так?
Несколько человек кивнули головами, а от самого порога послышался голосок:
- Так.
- А почему такая разница? - Суртаев обратился к присутствующим. - Ведь работают они, а ты лежишь. У них ничего нет, а у тебя - табуны. Они голодные, а ты мясо жрешь.
- Видят все, как я разъелся, - ухмыльнулся Сапог и повел сухими плечами. - Во мне жиринки не найдешь.
- С волка тоже сало не топят, а ведь он баранов ест.
Сапог вскочил и, погрозив кулаком, метнулся к двери. От порога он крикнул:
- Ответишь за это оскорбление, гражданин кочевой агитатор. Я в суд подам!
Аил вздрогнул от удара двери, и в костре заметались языки пламени.
Когда шаги Сапога затихли, Суртаев, заканчивая мысль, сказал:
- Богат он потому, что грабил вас.
Все переглянулись. Еще никто в горах не осмеливался назвать Сапога грабителем.
- Вы работали, а он почти все забирал себе. Пастуху - одного ягненка, себе - двести. Так было?
- Так, так... - отозвалось сразу несколько голосов.
- А теперь этому приходит конец. Партия - за народ, за бедняков, за тех, кто живет своим трудом. Партия - против баев. Она во всем поможет вам...
Заговорили о курсах. Молоденький остроносый паренек, до сих пор сидевший молча возле самой двери, спросил, можно ли ему приехать на то новое стойбище, где Суртаев собирается учить людей.
- Ты пастух? - спросил Филипп Иванович. - Работаешь батраком у Сапога?
Паренек кивнул головой.
- Тебе хозяин сказал, чтобы ты записался?
Паренек недовольно повел плечами:
- Если нельзя, так я не поеду.
Суртаев спросил Таланкеленга про отца паренька.
- Чоман всю жизнь у Большого Человека коров пас. Хороший был пастух! ответил Таланкеленг. - Аргачи в отца пошел!
- Расторопный парень!
- Честный! Старательный! - нахваливали соседи.
Суртаев на минуту задумчиво свел брови, а потом взглянул на паренька и согласился:
- Ладно, приезжай в нижний конец долины.
Тут же он передал ему деревянную бирку с зарубками:
- Каждый день срезай по одному бугорку. Когда палочка будет гладкой, являйся к нам.
Аргачи взял палочку и спрятал в кисет с табаком.
6
Суртаев с Токушевым проехали по всей долине и теперь подымались по узкому урочищу "Медведь не пройдет", стиснутому каменными громадами.
Возле ручья, бурлящего посредине полянки, стоял аил... Рядом маленькая изба, крытая землей, с крошечным оконышком без стекла, напоминающая деревенскую баню по-черному. К стене был привален огромный чурбан, на котором высокий алтаец в рваной шубе, сброшенной с правого плеча, и в овчинной шапке без опушки и кисточки острым плотничным топором вытесывал широкие лиственничные доски. Услышав мягкий шорох шагов и усталое дыхание лошадей, он вскинул сухощавое лицо, почти лишенное бороды и усов. Взглянув на серые щеки и встретившись с мягким взглядом продолговатых глаз, Суртаев подумал, что этот человек многое пережил и много видел.
"А сколько же ему лет? Не то тридцать пять, не то все пятьдесят?"
Чумар положил топор.
- Доски делал. Скоро приедут люди. Писать надо, - объяснил он, когда гости подошли к избе.
- Как писать? - удивился Филипп Иванович.
- Бумаги нет, карандашей тоже нет.
Хозяин отворил двери в избу и достал корзину с круглыми и длинными углями. Смущенно улыбаясь, он взял дощечку и написал на ней несколько букв.
- Вот как пишет! Лиственничный уголь не годится: твердый он, ломается. А этот уголь - талиновый, мягкий. Хороший уголь.
В избе, где было душно и тесно, Чумар Камзаев жил лишь в середине зимы. Он провел гостей в аил.
- Ты нынче не кочевал? - спросил Борлай.
- Мне кочевать некогда. Народ учить надо, - отозвался хозяин и стал подносить гостям араку.
Филипп Иванович медленно осматривал жилье. Он нашел за стропилиной истрепанную книжку. Это был самоучитель, изданный в начале столетия.
- Давно ты научился грамоте? - заинтересовался он.
Чумар сел на баранью шкуру, легко подогнул ноги под себя. Заговорил медленно, певучим тенором:
