— Яманай выучилась грамоте, — сообщил Борлай, — хорошая активистка. Алтаек учит хлеб стряпать, платья шить.
— Рад за нее, — сказал младший брат, опустив глаза.
— Я считаю, что ее надо в совпартшколу послать, — продолжал старший. — Как ты посоветуешь?
— Обязательно пошлите, — подхватил Ярманка, не скрывая вспыхнувшей радости. — Обязательно.
Утишка Бакчибаев откочевал в дальний лог. Три дня он угощал гостей теплой аракой. После этого долго ездил с песнями от аила к аилу — араковал. Да и как ему было не радоваться, коли он породнился с богатым человеком — Копшолаем Ойтоговым, выдал дочь замуж за его сына. Правда, Копшолай не был родовитым, и потому богатые соседи, знатные родом, в унижение называли его вонючим баем, но Утишка на это не обращал внимания. Для него главным было то, что Копшолай богат. Кто другой в эти тяжелые годы мог бы заплатить за Уренчи такой большой калым — десять лошадей, двенадцать баранов, семь пятнадцатирублевых золотых и две шелковые шубы?
— Конь берет жиром, человек — богатством, — сказал он жене после аракования. — Богатство — сила. Мы в несколько лет обгоним нашего свата.
Он начал строить себе новый аил, с восьмиугольным основанием, срубленным из лиственниц. На постройке аила было занято больше десяти человек. Это были соседи-бедняки. Одним он пообещал осенью дать ячменя на талкан, другим — коня «под съезд на промысел».
При этом он, грозя пальцем, напоминал:
— А пушнину, которую ты добудешь в тайге, само собою, пополам разделим.
Он выбрал для нового аила солнечный мысок над рекой, отделенный от долины лесом, точно занавесью.
Никто из посторонних не видел тех всадников, что по вечерам, спускаясь с гор, заходили к нему в аил. Однажды к становью подъехал старик с винтовкой за плечами, большегривого белого иноходца привязал не к коновязи, а под старый кедр, широко раскинувший могучие сучья.
— Ты в лунную ночь спускаешься с гор, как сам хан Ойрот! — полушепотом воскликнул хозяин, встречая высокого гостя.
— Я его посланник! — ответил Сапог, поглаживая бороду. — Скоро будет у нас великое ханство кочевых народов. Тогда сам хан Ойрот спустится с гор.
В аиле он сел «выше огня», но заговорил как равный с равным:
— Скот твой нагулял ли жир? Над аилом твоим хорошие ли дни плывут?
— Хорошие! Со всех сторон теснят. Ходу нет. Колхоз крылья обрезал. Исключили — это не беда. А вот налог, как на бая, наложили — опомниться не могу: половину скота отдал.
— Не горюй, — сказал Сапог, — наше не пропадет. Что успели за хребет угнать, цело будет!
Вошел только что приехавший из Каракольской долины новый гость, Содонов, и сел возле двери.
Сапог с подчеркнутым вниманием подал хозяину свою монгольскую трубку, сказал:
— «Колхоз крылья обрезал». Глупости говоришь! На отращенных крыльях всякий подымется! Ты подымись с обрезанными крыльями — вот тогда все увидят, что ты силен. На горе маховые перья отрастишь и будешь плавать в воздухе орлом: из богатых богат!
— Как поднимешься, коли ветром сбрасывает? — нерешительно вмешался в разговор Бабинас Содонов. — Я как женился, так стал об этом думать. Иной раз, глядишь, будто бы от земли отделился, на подъем пошел; а потом — как ветром подхватит да дождем хлестнет — и опять из грязи тебя не видно.
Вошли еще два гостя в тяжелых шубах.
«Народ собирается! — с удовольствием отметил Сапог. — Не забыли меня».
— Ты скажи, как нам опериться, — попросил Содонов. — Человек желает подняться, а его все вниз да вниз.
— А может быть, вам о колхозах рассказать? Может быть, вы в колхоз вступать собираетесь? — ехидно спросил Сапог. — Сейчас они зовут к себе. А скоро всех силой туда погонят. Если их на земле оставить, они все долины вспашут. Где будем скот пасти? Где кочевать? — продолжал он, повышая голос. — Негде. Они вольной жизни хотят конец положить. Сейчас у них один русский. Если их не уничтожить, они скоро пришлют много таких хозяев. Соберут всех алтайских детей и отправят в города, в детские дома. После этого у алтайцев баб отберут: на каждого русского начальника в колхозе — по три алтайки.
— Голову главарям под крыло завернуть! — гремел Утишка.
— Остынь! — прикрикнул Сапог. — Это можно было делать в прошлом году. Теперь этим не испугаешь, а только растравишь. Теперь надо с другой стороны. Под корень подсекать… Они хлеб посеяли. Если мы хлеба их вытравим, весь колхоз пропадет. Поняли?
— Как? Хлеб травить? — шепотом спросил Содонов. — Люди сеяли, старались, а мы — травить…
Суровый взгляд Сапога остановился на нем:
— Содонов, ты это сделаешь.
— Пусть постарается для всех.
Бабинас повертывался, словно молодой, нелетный сыч, окруженный недругами, и глаза его спрашивали: «Что?! Хлеб топтать? Да вы с ума сошли?!»
Все, кто сидел в этом аиле, ему показались злыми и неумными. Вмиг пропало былое уважение к ним, и в сердце пробудилась ярая смелость.
— А вы видели, как хлеб растет? Шелк самый лучший!.. А сколько работы в эту землю вложено? Ноги отсохнут, если топтать.
Сапог удивленно повел бровями:
