— Я — равный со всеми человек. У меня такие же права.
— Равный, говоришь? — спросил Суртаев, едва сдерживая ярость. — А что ты сегодня ел? Баранину, молодого жеребенка? Так? Это ясно всем. А что ели твои пастухи? Чаем кишки полоскали. Так?
Несколько человек кивнули головами, а от самого порога послышался голосок:
— Так.
— А почему такая разница? — Суртаев обратился к присутствующим. — Ведь работают они, а ты лежишь. У них ничего нет, а у тебя — табуны. Они голодные, а ты мясо жрешь.
— Видят все, как я разъелся, — ухмыльнулся Сапог и повел сухими плечами. — Во мне жиринки не найдешь.
— С волка тоже сало не топят, а ведь он баранов ест.
Сапог вскочил и, погрозив кулаком, метнулся к двери. От порога он крикнул:
— Ответишь за это оскорбление, гражданин кочевой агитатор. Я в суд подам!
Аил вздрогнул от удара двери, и в костре заметались языки пламени.
Когда шаги Сапога затихли, Суртаев, заканчивая мысль, сказал:
— Богат он потому, что грабил вас.
Все переглянулись. Еще никто в горах не осмеливался назвать Сапога грабителем.
— Вы работали, а он почти все забирал себе. Пастуху — одного ягненка, себе — двести. Так было?
— Так, так… — отозвалось сразу несколько голосов.
— А теперь этому приходит конец. Партия — за народ, за бедняков, за тех, кто живет своим трудом. Партия — против баев. Она во всем поможет вам…
Заговорили о курсах. Молоденький остроносый паренек, до сих пор сидевший молча возле самой двери, спросил, можно ли ему приехать на то новое стойбище, где Суртаев собирается учить людей.
— Ты пастух? — спросил Филипп Иванович. — Работаешь батраком у Сапога?
Паренек кивнул головой.
— Тебе хозяин сказал, чтобы ты записался?
Паренек недовольно повел плечами:
— Если нельзя, так я не поеду.
Суртаев спросил Таланкеленга про отца паренька.
— Чоман всю жизнь у Большого Человека коров пас. Хороший был пастух! — ответил Таланкеленг. — Аргачи в отца пошел!
— Расторопный парень!
— Честный! Старательный! — нахваливали соседи.
Суртаев на минуту задумчиво свел брови, а потом взглянул на паренька и согласился:
— Ладно, приезжай в нижний конец долины.
Тут же он передал ему деревянную бирку с зарубками:
— Каждый день срезай по одному бугорку. Когда палочка будет гладкой, являйся к нам.
Аргачи взял палочку и спрятал в кисет с табаком.
Суртаев с Токушевым проехали по всей долине и теперь подымались по узкому урочищу «Медведь не пройдет», стиснутому каменными громадами.
Возле ручья, бурлящего посредине полянки, стоял аил… Рядом — маленькая изба, крытая землей, с крошечным оконышком без стекла, напоминающая деревенскую баню по-черному. К стене был привален огромный чурбан, на котором высокий алтаец в рваной шубе, сброшенной с правого плеча, и в овчинной шапке без опушки и кисточки острым плотничным топором вытесывал широкие лиственничные доски. Услышав мягкий шорок шагов и усталое дыхание лошадей, он вскинул сухощавое лицо, почти лишенное бороды и усов. Взглянув на серые щеки и встретившись с мягким взглядом продолговатых глаз, Суртаев подумал, что этот человек многое пережил и много видел.
«А сколько же ему лет? Не то тридцать пять, не то все пятьдесят?»
Чумар положил топор.
— Доски делал. Скоро приедут люди. Писать надо, — объяснил он, когда гости подошли к избе.
— Как писать? — удивился Филипп Иванович.
— Бумаги нет, карандашей тоже нет.
Хозяин отворил двери в избу и достал корзину с круглыми и длинными углями. Смущенно улыбаясь, он взял дощечку и написал на ней несколько букв.
— Вот как пишет! Лиственничный уголь не годится: твердый он, ломается. А этот уголь — талиновый, мягкий. Хороший уголь.
В избе, где было душно и тесно, Чумар Камзаев жил лишь в середине зимы. Он провел гостей в аил.
— Ты нынче не кочевал? — спросил Борлай.
— Мне кочевать некогда. Народ учить надо, — отозвался хозяин и стал подносить гостям араку.
Филипп Иванович медленно осматривал жилье. Он нашел за стропилиной истрепанную книжку. Это был самоучитель, изданный в начале столетия.
— Давно ты научился грамоте? — заинтересовался он.
Чумар сел на баранью шкуру, легко подогнул ноги под себя. Заговорил медленно, певучим тенором:
