Утро застало Говорухина разгуливающим по комнате. За окнами пощелкивали бичи, лаяли собаки, мычали коровы: пастухи зачем-то гнали во двор большое стадо. Неужели для того, чтобы выбрать под закол самых жирных? Неужели еще будут резать? И без того гости объелись мясом.
Поляна перед домом кипела. Яркие чегедеки то вспыхивали, то снова терялись среди желтых шуб. Шелковые шапки напоминали пестрый ковер цветов.
«Ну и старикашка! Это действительно праздник послушных ему людей!»
В сенях послышались шаги.
Вошел Сапог в широкой шубе, крытой фиолетовым китайским шелком и опушенной соболем. Спросив, хорошо ли спал гость, он пригласил его к завтраку.
— Мясо сварилось, чай вскипел… Я тороплюсь, — сказал он. — Надо раздавать коров.
Узнав, в чем дело, агроном удивленно посмотрел в глубоко запавшие глаза хозяина, сказал жестко, с укором:
— Щедрость твоя на этот раз мне кажется чрезмерной.
— Щедрость! Нет, я считать умею, — в тон ему заметил Сапог. — Мало ты, Николай Валентинович, с людьми чаю пил. А я вырос с ними и знаю, когда какое слово сказать, когда какую кость бросить.
В открытую форточку влетела новая песня — ее пели пьяные гости у жилища Анытпаса:
Четыре всадника остановились на мягкой лужайке у реки, развьючили лошадей, взяли арканы, топоры и отправились верхами в лиственничник. Двое рубили прямоствольные молодые деревья с крепкими развилками, подхватывали волосяными арканами и, закрепляя концы их под стременами, волокли к брошенным внизу вьюкам. Двое сдирали бурую кору с деревьев. Суртаев помогал Борлаю ставить стропила.
— Не особо хорошие будут жилища. Ну да ладно, — сказал он, — нам ненадолго.
— Ты, Филипп Иванович, будто сам в аиле родился, все знаешь, — отозвался Борлай.
То, что этот человек, приехавший из города, не гнушался ими, пил чегень из деревянных чашек, первым вставал в круг, когда затевался ойын, пел старые и новые алтайские песни и не хуже любого кочевника умел поставить стропила — сблизило с ним всех, кто приехал сюда.
— Ты — как нашей кости человек… как брат, — продолжал Борлай.
— Все бедные на земле — братья. Русские, киргизы, татары, алтайцы — все. Так говорил сам Ленин.
К вечеру, когда новый просторный аил был готов, стали появляться курсанты. Расседлав лошадей, они подходили к «учителю», как стали звать алтайцы кочевого агитатора, и отдавали ему тоненькие палочки, на которых он когда-то сделал зарубки по числу дней, оставшихся до начала занятий.
— Все бугорки срезал — стал сюда кочевать.
— Правильно сделал. Завтра начинаем занятия. Располагайся, товарищ. Помогай ставить аилы, — говорил Филипп Иванович и всех угощал папиросами.
Последним приехал Аргачи Чоманов, хромой, остроносый парень, отдал палочку, но на ней не была тронута ни одна зарубка.
— Большой Человек сказал, что пошлет меня вовремя.
— Это кого же ты называешь Большим Человеком?
Парень удивленно оглянулся на алтайцев, как бы спрашивая: разве можно не знать, что в сеоке Мундус один Большой Человек — Тыдыков?
— Сапог, хочешь сказать? Я больше его, смотри.
Суртаев, шутливо улыбаясь, выпрямился и строго сказал:
— Слова Сапога — не закон. Я вам говорил: «По одному бугорку в день срезать». Это, товарищ, нужно было выполнить.
— А Большой Человек говорил…
— Забудем, что говорил Сапог. Будем делать то, что я вам говорю.
Байрым, взявшись развести костер, положил угли, привезенные из дому; из своей трубки поджег трут и принялся раздувать.
Суртаев подал ему спички, но он отказался взять.
— Этот огонь я привез из своего аила, — объяснил он, показывая на трубку. — Надо разводить костер от живого огня…
— Тогда все будет хорошо, — поддержал Сенюш, припомнив одну из многих заповедей предков.
— Мы на тыловых работах разводили костры от спичек, от зажигалок, — припомнил Борлай. — Худо не было.
— От какой искры разведен костер — не важно, лишь бы тепло было, — сказал Суртаев. — Другой силы, как нас обогревать, огонь не имеет.
— Ты скажешь, что ни злых, ни добрых духов нет? — задиристо спросил Аргачи.
— Да, ни злых, ни добрых, — не меняя тона, ответил Суртаев.
— А кто камни бросает сверху?
— Рассказывают, что находили серебряные подковы: у Ульгеня конь расковался — они и упали, — несмело поддержал Сенюш.
Филипп Иванович рассказал о вихрях и смерчах.
Люди переглянулись. Так ли это?
— Правда, правда, — подтвердил Чумар Камзаев. — Нет никаких духов. Ни злых, ни добрых. Я знаю. — Он протянул руку за спичками: — Дайте, я разведу костер.
Отстранив Байрыма с его углями, Чумар настрогал ножом сухих щепок и поджег их. Дым метнулся в узкое отверстие.
— Вот сила! — указал рукой на горячую струю. — Бросает вверх крупные искры, оттуда они надают остывшими угольками…
Его слушали доверчиво, как своего человека. Колеблющиеся успокаивали себя: «Не мы, а Чумар нарушил обычай и потревожил духов. Если упадет беда, то на его голову. С нами худого не случится».
