— Ты лезешь в братья к Сапогу, кровожадному волку. Из какой трубки, щенок, куришь?
Он выхватил трубку из зубов Таланкеленга, вторую снова достал из-за своего голенища и обе положил на руки, простертые к народу:
— Смотрите все. Одна трубка — его. Вторую я нашел у развороченных аилов. Помните? Тоже его.
Трубки пошли по рукам. Все сравнивали елочки на поясках из красной меди.
— Один и тот же человек делал обе трубки, — с полной уверенностью сказал Сенюш Курбаев.
— Да, рисунок такой же.
— Одним ножом резаны. На ноже была щербинка, — поддержали обличителя такие же бедняки, как Сенюш.
Таланкеленг смотрел в огонь, и его острые плечи подергивались.
Байрым потребовал:
— Дай сюда нож. Мы посмотрим. Проверим.
— А-а-а, вам нужен мой нож! — взревел Таланкеленг и, вскочив на ноги, схватился за ножны.
Утишка видел, что все на стороне Борлая, и тоже вскочил. С размаху он опустил на плечо Таланкеленга тяжелую руку и толкнул его на землю.
— Сиди, лягушонок!
В это время Байрым оторвал ножны с ножом от опояски Таланкеленга.
— Не прыгай! — кричал Утишка, грозя кулаком. — Весь аил разнесем.
— Не трогайте, — прикрикнул Борлай. — Мы его в милицию отвезем.
Таланкеленг испуганно взглянул на него.
— Не надо в милицию. Не надо. Я не виноват, ничего худого вам не делал.
— Сначала нужно разобраться, — сказал Айдаш. — Трубок с таким рисунком на Алтае много. А на ноже зазубрина оттого, что Таланкеленг рубил бараньи кости. Кто не рубит их? Вот поглядите мой нож…
Борлай покосился на Айдаша. Не вовремя такой разговор. Видать, он пожалел Таланкеленга: дескать, запутался человек в байских тенетах, как соболь в сетях. У него, Борлая, сердце тоже не без жалости, но ему хочется, чтобы Таланкеленг поскорее понял свою ошибку, признался в ней и разорвал бы байские тенета.
Той порой выдвинулся вперед Байрым и потребовал:
— Уходи отсюда. Чтобы к утру место было чисто.
Суртаев встал, готовый в случае надобности вмешаться и остановить своих рассвирепевших друзей. Но такой надобности пока не было. Наоборот, прислушиваясь к каждому слову Токушевых, он радовался за них. Выросли они и закалились в борьбе. На таких можно положиться. Если трубка и не будет уликой, Таланкеленга полезно припугнуть.
И Суртаев заговорил о хитрых уловках бая, пытавшегося обманом и запугиваниями склонить народ на свою сторону.
Таланкеленг выпрямился и потряс головой.
— Большой Человек ничего худого мне не говорил. Не говорил.
— Эх ты! Заяц! — прикрикнул Борлай. — Испугался бая.
— А бояться нечего, — продолжал Суртаев. — По-русски говорят: «Не так страшен черт, как его малюют». Не так силен бай, как некоторым кажется на первый взгляд. Сила у нас, у партии, у бедноты.
Долго еще шумели сородичи, обсуждая поступок Таланкеленга, но так и не пришли ни к какому решению.
Суртаев сказал:
— Вот что, друзья, завтра я поеду по делам в Агаш. Таланкеленга возьму с собой, там разберемся в его делах.
Пала пушистая пороша. Всюду следы зверей — узор замысловатый. Мышка прошла — ровно косичку из снега сплела. Заяц на полянках нашлепал печатей. Конь пробежал по снежному полю — будто прострочил его.
За лошадью Ярманки, возвращавшегося домой через леса и каменные кряжи, тянулась бесконечная цепочка следов. Ветвистые рога куранов, привязанных поверх сумин, постукивали о голые лиственницы, сбивали белые рукавички с мохнатых лап сонно поникшего кедрача.
«На этот раз меня встретила удача: никто из родственников и соседей не убивал одним выстрелом двух куранов», — подумал парень.
Еще ранней осенью, когда стояли жухлые травы, Ярманка высмотрел торную тропу, вьющуюся по самым непроходимым распадкам, и понял, что отсюда, где глубоки снега, где голодна зима, пойдут козлы из тайги к широким бесснежным долинам. Между скал нашел удобное место. Затаившись, ждал зверей. Только на рассвете третьего дня услышал легкий шорох и частое пощелкивание копыт о камень.
«Идут», — насторожился он, и мелкая приятная дрожь прокатилась по всему телу.
Чтобы остановить куранов, бежавших мимо скал, Ярманка отрывисто крикнул:
— Кук!
В десяти шагах, озираясь по сторонам и с храпом нюхая воздух, остановился лесной красавец, одетый в серую с золотистым отливом шубу. У него — тонкие ноги, как натянутые струны, круто взметнувшаяся точеная шея, а легкая голова с черными ноздрями уставилась в небо.
«Не может понять, откуда звук, а почует — мелькнет, как молния», — с трепетом подумал Ярманка и опять услышал шорох и четкое постукивание копыт.
Но куран по-прежнему стоял на месте, и охотник горячим пальцем нажал спусковой крючок.
После выстрела сизый дымок на мгновение закрыл даль.
«Неужели пуля пролетела мимо?» — подумал Ярманка, но тотчас же услышал, как о снежную корку шелестит густая шерсть подстреленного зверя; легко переметнулся через высокий камень. На тропе, жалко запрокинув голову и широко разбросав ноги, лежал седой куран, а в двух шагах от него — такой же красавец неловко сел на светло-голубой снег, обмяк и привалился к старому кедру.
