Но строгий судья недоволен Сапогом, а с ним, Анытпасом, разговаривает по-хорошему. Вот просит рассказать обо всем. А о чем рассказывать? В голове и так все смешалось. Если рассказывать всю жизнь — можно совсем запутаться. Да и плохо он понимает судью, хотя тот и по-алтайски говорит.
«Худо делает Большой Человек… худо», — думал Анытпас, но даже этого не мог вымолвить.
Вызвали Ярманку, спросили, что ему известно по этому делу. Он стал говорить, что Сапог — бай, хитрый и злой человек.
«Для него, конечно, злой: помешал украсть девушку!»
Не выдержав, Анытпас вскочил и выкрикнул:
— В Каракольской долине все знают: этот парень соблазнял Яманай! И братья у него такие же.
Яманай не постыдилась, подтвердила: да, был у нее сговор с Ярманкой. Сказала это и заплакала.
На вопросы о свадьбе, которую Сапог устроил Анытпасу, Ярманка отвечал неохотно и коротко. Он думал, что Тыдыков старался не для пастуха, а для себя. Но говорить об этом в присутствии Яманай было тяжело…
Когда судебное следствие закончилось и суд удалился на совещание, Ярманка вместе с другими людьми вышел из зала. Яманай, не спуская глаз с его фуражки, проталкивалась к нему. Ей хотелось поскорее сказать тихо и тепло: «Дьакши-дьакши-ба?» — а потом отойти с ним подальше от людей, расспросить обо всем — где живет, как и чему учится, не собирается ли назад в Каракол, а под конец сообщить, что на знакомых с детства горах нынче особенно много куранов, что в долину рано спустилась весна, кора лиственниц уже отстает от древесины и парни, собирающиеся жениться, начали строить себе аилы.
Но Ярманка спрыгнул с крыльца и, не оглядываясь, пошагал вдоль улицы, словно его больше не интересовал ни суд над Анытпасом, ни она, Яманай, которой было стыдно и больно сидеть в зале суда и в ответ на вопросы называть себя женой подсудимого.
С высокого крыльца Яманай долго смотрела на удалявшуюся фигуру дорогого для нее человека, и с ресниц ее скатывались крупные слезы.
«У него все еще не прошла горькая обида, — подумала она. — А может, он уже и не вспоминает обо мне, забыл. Он стал грамотным, учится в русском селе, а я все такая же… Я — как сухая былинка, которую несет буйный ветер». — Яманай отошла в сторону и села под тополь; она не сводила глаз с того конца улицы, откуда мог показаться Ярманка. Но он не вернулся.
На крыльце и в коридоре раздались шаги. Люди спешили в зал, где Анытпас ждал решения своей судьбы. Яманай тоже пошла туда.
Судья и народные заседатели уже стояли за столом. Жестко звучали слова приговора:
— …к пяти годам лишения свободы, но, принимая во внимание… сократить до трех лет…
Дома, развязав кожаные мешки, Яманай перетрясала скудные пожитки — весна была сырая, надо все пересушить на солнце, — но руки отказывались двигаться, пальцы гнулись плохо.
«Хоть бы скорее вернулся: никудышный, да муж. Такая наша доля!» — думала она в минуты полного отчаяния.
Вместе с девичьей опояской выдернула крошечный мешочек, похожий на узелок, положила на ладонь и, рассматривая то с сожалением, то с горькой усмешкой, покачала головой. Тут зашит ее пупок. Семнадцать лет сердобольная мать носила его у своего бедра, а на восемнадцатом сердце матери окаменело: толкнула она дочь за Анытпаса, отрезала кожаный мешочек с пупком и сунула ей в руку.
— Это принесет тебе счастье на всю жизнь.
«Счастье!»
Яманай тяжело вздохнула. Ей хотелось сейчас пойти к матери, бросить мешочек в ее колени и выплакать все горе.
В памяти ее встали Ярманка, Анытпас и, наконец, Сапог. Ноги женщины подломились, она упала на кровать и долго лежала без движения.
Вдруг она услышала противный голос, от которого всегда кидало в дрожь:
— Дома ли моя красавица?
Яманай уткнулась лицом в подушку.
— А-а, отдыхаешь. Вижу, вижу… — Тыдыков шагнул в аил. — Я с новостью к тебе пришел: Анытпасу в ходатайстве отказано.
Она обеими руками оттолкнулась от кровати, взглянула на Сапога с ненавистью.
— Иди сюда, глухарочка, — продолжал старик, продвигаясь к ней маленькими шажками. — Теперь ты будешь моей женой… самой любимой.
От былого трепета перед Большим Человеком не осталось и следа, и Яманай кинула в ненавистное лицо:
— Лучше медведю в пасть, чем в твои руки!
Она с быстротой ящерицы проскользнула мимо старика, стукнула дверью, и по светло-зеленому лугу, усыпанному золотистыми одуванчиками, замелькали ее ноги в тяжелых сапогах.
Тыдыков, выскочив за ней, ухмыльнулся:
— Голод сломит… Покорной собакой вползешь в мою усадьбу.
И важно двинулся к своему дому, словно не шел, а плыл.
Мать, сидя возле своего аила, кроила кожу. Увидев дочь с заплаканным лицом, приготовилась выслушать жалобы. Но Яманай молча влетела в жилье и упала к очагу.
Войдя вслед за ней, мать прикрикнула:
— Ты опять дуришь? Убежала из дому? Отец увидит, он из тебя выбьет глупые думы.
Захлебываясь слезами, дочь чуть слышно вымолвила:
— Не пойду я обратно. Не пойду.
— Не позорь нас… Живи там, куда отдана. Жди мужа. А Большой Человек тебе поможет. Я думаю, корову даст, овец.
