А это был недобрый человек. Он тотчас же принялся отменять все — даже разумные нововведения адмирала — и восстанавливать колонистов против их вице-короля. Если он и принимал жалобы от окрестных касиков, то исключительно для того, чтобы унизить Кристоваля Колона, а отнюдь не ради благополучия индейцев.
Понимая, что такое изменение в настроении монархов может гибельно отозваться на его дальнейшей судьбе, адмирал решил отправиться вместе с Агуадой в Кастилию. Он надеялся, что его красноречие поможет ему снова завоевать расположение государей.
Вся небольшая флотилия колонии была нагружена ароматными кореньями, красным деревом и золотом, причем, к чести адмирала надо сказать, что он пожертвовал и свою долю добычи, полагающуюся ему по договору. Не было такой жертвы, которой бы он не принес для того, чтобы удовлетворить жадность монархов.
Агуада привез от королевы категорическое запрещение обращать в рабство окрещенных индейцев, ибо духовники Изабеллы сочли это бесчеловечным по отношению к христианам.
Решение это было вынесено, очевидно, тоже для унижения адмирала. Трудно поверить, что такое милосердие выказывали те же советники ее величества, которые приветствовали казни еретиков, мавров и евреев. За четыре года — с их ведома и благословения — было отправлено на тот свет свыше восьми тысяч несчастных.
Адмирал нашел другой способ удовлетворить жадность монархов: он до отказа набил трюмы своих кораблей пленными, еще не обращенными в католичество индейцами. Такой выход подсказали ему святые отцы доминиканского ордена. Эти же доминиканцы распространяли слухи о чрезмерной жестокости язычников, неспособных принять благодать святого крещения.
Флотилия была уже готова к отплытию, когда внезапно разразившаяся буря разметала и уничтожила весь флот. Осталась одна маленькая «Нинья», на которой мы совершали путешествие вдоль берегов Кубы. Из обломков остальных кораблей было решено построить второе судно. Адмирала гибель флотилии повергла в глубокое отчаяние, но мысль о возвращении в Европу он все-таки не оставлял.
В это время и появился в колонии Мигель Диас.
Вести о богатых золотых россыпях тотчас же подняли настроение адмирала. Снова начались толки о стране Офир и о копях царя Соломона. Адмирал немедленно отправил отряд для проверки полученного от Мигеля сообщения. И вот сейчас этот отряд, богато нагруженный золотом, возвращался в колонию.
Итак, господин собрался уезжать в Европу.
Слушая рассказ Мигеля Диаса, Орниччо несколько раз пытливо поглядывал на меня.
Кровь то приливала к моим щекам, то отливала, мне становилось то жарко, то холодно, а к концу рассказа испанца я стал дрожать, как в лихорадке.
Прохладная рука Тайбоки легла на мой пылающий лоб. Поразительно, до чего умна и догадлива эта маленькая индейская женщина!
— Брат мой Франческо, — сказала она, с беспокойством заглядывая мне в глаза, — ты хочешь вернуться к себе на родину?
Мы много и долго на разные лады обсуждали мое положение.
Мигель Диас принимал деятельное участие в наших беседах, и мы прислушивались к его словам, потому что он провел много времени среди индейцев и, подобно Орниччо, успел полюбить этот простой и великодушный народ.
— Возвращайся со мной в колонию, Руппи, — сказал он просто, — а затем ты уедешь вместе с адмиралом в Европу. Иначе ты будешь худеть и бледнеть и зачахнешь от тоски по родине.
Это случилось 1 марта 1496 года.
Мы не спали всю ночь, проведя ее в прощальной беседе.
— Ты не столь крепко связан с этим прекрасным народом, как, например, я или синьор Диас, — говорил Орниччо. — Возможно, что если бы ты нашел здесь свое счастье, как мы с ним, тебя не так тянуло бы на родину. Возвращайся домой, милый братец Франческо. Я знаю, эти плавания, эти пять лет не пройдут для тебя бесследно. Я верю, что ты еще вернешься на Эспаньолу, где тебя будут ждать верные и преданные друзья. А там, на родине, весь полученный тобой опыт и все заимствованные тобой знания употреби на пользу бедного люда. На пользу тех, кто жестокости военачальников, высокомерию вельмож и жадности попов может противопоставить только свои крепкие мышцы и широкие плечи. Я же, клянусь тебе, всю свою дальнейшую жизнь посвящу борьбе за свободу и счастье прекрасного и доверчивого народа, принявшего меня как родного.
Я поцеловал Орниччо, поцеловал Тайбоки, Веечио и маленького Даукаса. Потом вскочил на коня позади Мигеля Диаса.
Даукас шел рядом, держась рукой за мое колено.
На повороте он, лукаво улыбаясь, притянул к себе мою руку.
— Ческо, — шепнул он, — я подарю тебе такое, чего нет на твоей родине.
Он вложил мне в ладонь что-то живое и плотно за крыл мои пальцы.
Доехав до второго поворота тропинки, я оглянулся. Четыре темные фигурки стояли на утесе — большая, меньше, меньше и совсем маленькая.
Тут только я вспомнил о подарке Даукаса и разжал кулак.
Большой, радужного цвета кузнечик спрыгнул с моей ладони и, описав сияющую дугу, исчез в траве.
