Долго в ту ночь не могла уснуть Пелагеюшка, все ждала, не покличет ли ее Серафимушка. Не покликала, нет. И тогда Пелагеюшка встала заговор сотворить:
– Встану я, раба божия Пелагея, помолясь, благословясь, пойду в чисто поле под красное солнце, под светел месяц, под частые звезды, под полетные облака. Встану я, раба божия Пелагея, во чистом поле на ровном месте, облаками облачусь, небесами покроюсь, на голову возложу венец – солнце красное, подпояшусь светлыми зорями, обтычусь частыми звездами, что стрелами вострыми, и чтоб с моего заговоренного часу на мирского парня синеокова напала бы сухота по мне, рабе божьей Пелагее. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь.
– Что, Пелагеюшка, не потрафило тебе, касатка? – участливо обратилась к ней старица мать Таисия. – Не томи ты себя напраслиной, а Мосею Мурину помолись, он зело избавляет от блудные страсти.
– Путаешь ты, Таисьюшка, – вмешалась другая старица Мелетина. – Мосей Мурин от винного запойствия добре помогает, а избавления от блудные страсти надо преподобного Мартиана просить либо преподобного Иоанна многострадального.
– Можно Иоанну молиться, верно, – согласилась мать Таисия. – А о сохранении злых чар – лучше священномученикам Киприяну да Иеритипии.
– Им, им, истинно так, – подтверждала старица Мелетина. – О господи, а мне и молитва не помогает. Голову всю разломило и опять, чую, трясовица хочет напасть.
– Читай, Мелетинушка, канон преподобному Марою, он целитель трясовичной болезни, – советовала мать Таисия.
Ночь зимняя долга. Сморился Прошка и остался на отдых до утра в избе акулиновщины, а отец Демид с Трофимом и Филимоном среди ночи пошли еще к хлыстам, где как раз о ту пору радение в самом разгаре бывает.
Многие старообрядцы с отвращением плевались, когда заходила речь о хлыстах, и испытывали к ним суеверный страх, как к нечистой силе. Попав хоть однажды на хлыстовское сборище, опрометью кидались прочь, крестились и пугливо шептали:
– Оборони, господи, и помилуй от такой напасти.
А вот отец Демид и некоторые другие даже вельми почтенные по возрасту старцы, вроде бы давно уже пережившие силу страстей, охотно бывали на хлыстовских радениях, чтобы, глядя там на других, повспоминать свою молодую пору. Тем – на радость, себе – на пригожество. Были и такие, что совсем уходили в хлыстовщину. Нравилось им смотреть, как сходятся мужи и жены, отроки и девицы на ночное плещевание и бесстыдный говор, на бесовские плясания, хребтами и животами виляние, ногами скакание и топтание, головами кивание. Истошные кличи и срамные песни оглашали хлыстовскую горницу, и на тех сходбищах было мужам, старцам и отрокам пагубное шатание, а женам и девам неотразимое падение. Многим раскольщикам противно было то бесовское действо, и святыми отшельниками оно отвергнуто, а хлысты ревностно называли себя белыми голубями, самыми праведными, истинно божьими людьми.
Зачинатели радений заповедали своим последователям: неженатые – не женитесь, женатые – разженитесь. Не воруйте, ибо кто хотя бы единую копейку украдет, тому ту копейку положат на том свете на темя, и лишь когда от адского огня она расплавится, тогда только человек получит прощение за содеянное им воровство. Но если хлыст, божий человек, велит ограбить, убить кого или лишить хоть себя самого жизни, то повинующийся собрат должен исполнить приказанное без раздумий. И будет то не преступлением, не грехом, а исполнением воли, внушенной человеку самим богом. В своих проповедях хлысты говорили, что они подобны птицам-голубям, а потому надо креститься сразу двумя руками, – птица ведь не летает одним крылом! Нельзя произносить слова «черт», «дьявол», «сатана», чтоб не осквернять языка, а говорить надо – «враг божий». Женщинам не позволялось носить наряды и украшения, а голову следовало повязывать платком низко к самым глазам.
Отцу Демиду хлыстовское радение было не в диковину, а Филимон с Трофимом как вошли в горницу, так и замерли, остановившись в дверях. Собравшиеся хлысты занимали все лавки, а перед ними на середину горницы вошли в круг четверо мужиков и баб. Спустили они с себя по пояс белые рубахи и, взяв длинные полотенца, развесили их по плечам и, припрыгивая, стали кружиться посолонь, а сидящие на лавках руками плескали им. И запевалась молитвенная песня:
«Пивом» называлось кружение по горнице.
А сидевшая в красном углу «богородица» выкрикивала:
Отец Демид приметил молодую, лет шестнадцати, послушницу и поманил к себе пальцем. Она нехотя подошла, выжидающе остановилась, не поднимая глаз.
– Пойдешь со мной, – сказал ей Демид.
Послушница отвернулась.
– Не… не хочу.
