Друиды, колдуньи,
По лицу Овейна текли слезы.
Брис, вызубривший наизусть весь ход инициации, возложил руку на голову отца и без запинки отчеканил: «Спасибо, отец. Я принимаю на себя бремя и долг друида. Я буду справедлив к людям и надеюсь быть достойным их доверия».
Овейн встал, положил руки на плечи сына и развернул Бриса лицом к восточной стене святилища; туда на восходе падали лучи солнца, проходили сооружение насквозь и освещали вырезанные в камне руны.
Они вместе – отец и сын, друид и новый друид, прошли несколько шагов до входа. Это называлось «священный путь»; он символизировал дорогу к свету, к знанию, к мистическим тайнам, которые откроются только посвященному.
Вот и купель, наполненная из священного источника. Последнее действо инициации: послушник погружается в воду, проходит очищение – и только затем новый друид готов говорить с богами и духами.
Купель имела еще одно назначение, о котором Брис не знал. Она была последним этапом ритуала, называемого «Тройной жертвой».
Овейн наклонился и поцеловал сына в лоб.
– Это высокая честь.
Его голос дрогнул, и продолжать он не смог. Не смог произнести слова, которые произносил всякий раз, когда руководил церемонией. Обнял сына, прижал к груди. Шепнул: «Если бы я мог тебя заменить».
Брис удивленно посмотрел на отца.
Овейн ничего не добавил. Положил руку на затылок сына и осторожно надавил, вынуждая того опустить голову. Брис не должен увидеть, что сейчас свершится. По крайней мере, ребенок до последнего не поймет, какая ужасная судьба ему выпала.
Пора. Овейн собрал все силы для удара. Первое гибельное напряжение мышц и воли. На миг он отвернулся от Бриса и взглянул на Гвенор, отчаянно желая, чтобы она остановила его. Хоть как-нибудь.
Он поднял руку.
Поняла ли она то, о чем заклинали его глаза, или действовала в порыве материнского самоотречения, он не знал. Но Гвенор рванулась вперед, заслонила Бриса, закрыла его собой – и камень Овейна опустился на ее голову.
Она упала, из раны хлестала кровь. Широко распахнутые глаза смотрели на мужа.
– Меня. Не его, меня!
Овейн склонился над ней: его женщина, вторая половинка его души… Она простерлась у его ног. Ранена? Мертва? Сердце раскололось на куски. Как он мог? Как он мог делать то, что должно, зная, как это скажется на ней? На нем?
Один из старейшин выступил вперед и положил руку Овейну на плечо.
– Боги ждут. От тебя зависит судьба племени.
Всю жизнь Овейна учили повиноваться. Всю жизнь.
Брис бросился на колени рядом с матерью. Схватил за руки, звал. Ее кровь пятнала его белые одежды. Во время обряда он казался повзрослевшим, а теперь снова стал ребенком: маленький мальчик, плачущий на материнском плече.
Овейн обезумел. Несмотря на то что еще мгновенье назад молча умолял ее о вмешательстве, сейчас он испытывал только гнев. На Гвенор, которая прервала ритуал. На Бриса, который вел себя не по-мужски и не смог сдержать чувства. На себя – за муку, на которую обрек двух самых дорогих ему в мире людей.
А пытка все продолжалась. Овейн осмотрел Гвенор и убедился, что нанесенная им рана неглубока: раны на голове всегда обильно кровоточат. Он поднял ее с земли и подтолкнул в сторону святилища. Затем схватил Бриса и, не давая матери и сыну возможности сказать друг другу хоть слово, нанес сильный удар.
Брис сначала опустился на колени, а потом упал ничком у ног отца. Овейн видел макушку и затылок сына, еще недавно покрытые мягким детским пушком. Овейн раньше погружал сюда лицо и вдыхал чистый младенческий запах.
Нет, об этом думать нельзя.
Ни о чем нельзя думать. Он должен сделать самое страшное, что только можно представить. На благо племени. Принести в жертву сына. И пусть от его собственной жизни тоже ничего не останется, неважно: все равно будущего у него теперь нет. Он выполнит долг, но влачить жалкое существование… зачем?
Друид достал из кармана своего парадного одеяния удавку и обернул ее вокруг шеи сына.
Чья кровь на камнях? Матери? Сына? А он целехонек. У его ног тек ручей крови; она красила пальцы в алое, была теплой, скользкой и липкой. Он не позволял себе помнить о том, что здесь его сын. Боги, это жертва для вас!
