В первую ночь она и Роберт почти не спят, снова и снова повторяя себе, что они это знали. Они успели попрощаться, только разве ужас от этого меньше? Они теперь уже не те, что были прежде, говорят они, они словно дети из сказки, которых выгнали из дома на все четыре стороны, вокруг и в душе холод и страх, хотя на дворе лето, дни стоят солнечные, один другого краше. Роберт умоляет ее наконец поспать, но только когда он обещает, что потом сходит вместе с ней к Францу, она позволяет себя уговорить. Проснувшись, она долго не может понять, где она, в первый миг ей кажется, что в Берлине, и только потом она все вспоминает. А ей Берлин снился, квартира на Хайдештрассе и как она там Франца ждала. Целую вечность она не может толком проснуться, потом кофе, потом они снова идут к Францу. Только он ли это еще? Когда его трогаешь, все тело пробирает озноб, и лицо ужасно строгое, неприступное просто, она долго не решается его поцеловать. Она хотела бы сохранить что-то на память и берет халат, записные книжки, щетку для волос. Госпожа Хофман говорит, что его скоро заберут и перевезут в морг на кладбище, вот почему она торопится напоследок еще раз сказать ему, что он для нее значил, с самого начала. Но с мертвым трудно говорить, он и не слушает толком, и она умолкает. Вдобавок у них, к сожалению, еще и гости. Прибыли Карл и дядя, и сразу же, кощунственной помехой их горю, возникают некрасивые сцены, ибо дядя хочет хоронить здесь, в Кирлинге, в то время, как Дора настаивает на Праге, и тихий надгробный этот раздор в итоге разрешается лишь телеграммой от отца: во всем руководствоваться только желаниями Доры.
