Все поднялись по большой лестнице и подошли к дверям. Печати, оставленные 10 августа, оказались целыми.
– Думаю, их лучше не трогать! – заволновался консьерж. – Это печати Коммуны.
– Ты прав, гражданин, – кивнул Камю.
– Лучше всего будет немедленно войти и перестать болтать! – рявкнул Питу. Концом своей сабли он сорвал печати и взял дело в свои руки. – А вы, – обратился он к остальным патрульным, – отправляйтесь вниз и берите этих негодяев с тыла.
И его все послушались. А Питу буквально поволок за собой Камю в тот зал, где должны были храниться сокровища французских королей. Чудовищная картина предстала перед ними!
Все было изуродовано – ящики выдвинуты, стеклянные витрины разбиты, шкатулки, ларцы и сундуки взломаны и опустошены. На столах, на паркете остались следы пиршества – еда, пустые и недопитые бутылки вина, огарки свечей. Здесь происходила настоящая вакханалия невежества и буйной дикости.
– Они не могли все унести за одну ночь! – выдохнул ошеломленный Анж Питу. – Даже если бы их было пятьдесят, а их, насколько я успел заметить, было намного меньше.
Со двора донесся голос гвардейца:
– Мы схватили двоих!
– Ну что ж, – с облегчением вздохнул мэтр Камю, к которому вернулся его величественный тон, – надо предупредить полицию. А я тем временем отправлюсь к министру внутренних дел. Гражданин Ролан должен немедленно узнать о беспорядках.
– Сейчас два часа ночи, – решился подать голос консьерж. – Ему это не понравится!
– Понравится это ему или нет – не имеет никакого значения, – резко ответил Камю. – Он отвечает за сохранность дворцов, которые принадлежат нации, и всего того, что в них содержится. Незаметно, чтобы он слишком усердствовал. Я с удовольствием посмотрю на выражение его лица.
Мэтр Камю потирал руки от удовольствия. Он не принадлежал к партии, в чьих рядах был министр. Между жирондистами, пребывавшими у власти до этого времени, и людьми Дантона, ставшего министром юстиции, Робеспьера и Марата, членами Коммуны, появились разногласия, хотя большинство из них принадлежали к Клубу якобинцев.
Пока мэтр Камю вещал, Анж Питу бродил по богато украшенным залам, где три дня, казалось, бесчинствовала орда варваров. Журналист обладал хорошим вкусом, и для него увиденное было сущим кошмаром. Питу вдруг заметил, что под одним из шкафов что-то блеснуло. Убедившись, что на него никто не смотрит, он быстро нагнулся, протянул руку и достал крупный бриллиант, чей голубой блеск казался небесно-божественным. Питу не стал его рассматривать, а самым естественным жестом человека, который ищет носовой платок, положил его в карман и в самом деле достал платок, громко высморкался и продолжил осмотр. Но больше удача не благоволила Питу. Он лишь с удовлетворением отметил, что многие шкатулки остались нетронутыми. Он жестом подозвал консьержа, который проходил по залам с самым невозмутимым видом.
– Воры не успели добраться вот до этого! Ты должен сложить эти шкатулки в стороне до прибытия полиции, гражданин. И сторожи этот шкаф, который они, к счастью, не успели вскрыть.
– Значит, еще что-то осталось? Слава тебе, господи! – ответил консьерж, совершенно позабывший в этой суматохе о своих республиканских пристрастиях. Питу рассмеялся:
– Твое счастье, что эти слова слышал только я!
– Ох, это у меня случайно с языка сорвалось. – Консьерж покраснел, как пион. – Прости меня, гражданин, со старыми привычками трудно расставаться.
– Не беспокойся! С каждым может случиться. А теперь я тебя оставляю с моими друзьями. Я должен пойти и предупредить Петиона. Сейчас все время что-то меняется, и я не знаю, как называется теперь его должность, но полагаю, что он по-прежнему остается мэром Парижа.
– Передай ему от меня привет. Он хороший человек.
Питу, похлопав старика по плечу, отправился к выходу, крикнув, что направляется в Коммуну. Питу добежал до улицы Сент-Оноре – никогда он не привыкнет называть ее иначе – и только там перешел на шаг, но шел он быстро. Он был всего лишь в двух лье от Шаронны, и найти фиакр в этот ночной час было равнозначно чуду. Значит, ему придется идти пешком. Для его длинных ног это задача была не из трудных, но путешествие следовало бы совершить иначе, если он намеревался предстать в достойном виде перед бароном де Бацем. Интуиция подсказывала Питу, что барон должен как можно быстрее узнать о том, что произошло на мебельном складе.
Журналисту понадобилось два часа, чтобы добраться до места – через заставы по ночам пройти было нелегко.
Как все посещающие дом барона, Питу имел свой ключ. Это позволяло избежать звона колокола и сурового окрика: «Кто идет?», которые даже в этом спокойном уголке могли оказаться опасными. Тем не менее Питу убедился, что на дороге, обсаженной вязами, нет ни души, и только тогда нырнул в ворота под черепичным навесом.
