— Нет, его здесь нет. — Мистер Кинни бросил взгляд на дверь и понизил голос: — Не захотел идти. Кажется, пару лет назад он повздорил с юным Джорджем Минафером. Фред был председателем их литературного кружка и сказал, что этот юный Джорджи заставил всех проголосовать против и занял его место — да так нагло. Фред рыжий, ты же помнишь его мать? Ты был на свадьбе…
— Свадьбу помню, — сказал мистер Морган, — и мальчишник тоже… большую его часть.
— Так вот, мой Фред рыжий и горячий, — продолжил мистер Кинни, — весь в мать, и ссора с Джорджи Минафером очень задела его. Говорит, что лучше умрет, но ноги его не будет как в доме любого из Эмберсонов, так и везде, где может оказаться юный Джорджи. По правде говоря, мальчик настолько переживает, что и я сомневался, стоит ли мне сюда идти, но жена сказала, что это глупости, что не надо поощрять Фреда в раздувании обиды из-за такого пустяка и что, хотя Джорджи Минафер ей тоже не нравится, может, даже больше, чем кому-либо еще, она ни за что не пропустит настоящий прием у Эмберсонов из-за мальчишечьих конфликтов, — и вот мы здесь.
— Юный Минафер ведь многим не нравится?
— Не знаю, как насчет "многих". Кажется, вокруг него полно подхалимов, но, безусловно, есть немало людей, которые охотно выскажут всё, что о нем думают.
— Что с ним не так?
— Во-первых, он весь из себя такой Эмберсон. Во-вторых, его мать сходит по нему с ума и балует с самого рождения. Вот это смущает меня больше всего! Не мне тебе рассказывать, кто такая Изабель Эмберсон, Юджин Морган. Кое-что от высокомерия Эмберсонов в ней есть, но никто из знакомых не станет отрицать, что она одна из самых прекрасных женщин на свете.
— Нет, — сказал Юджин Морган, — этого отрицать не станут.
— Вот я и не могу понять, почему она так слепа, когда речь идет о ее сыне. Он считает себя этаким божком — и, честно говоря, многих от него подташнивает! А эта благородная, умная женщина, Изабель Эмберсон, смотрит на него с настоящим обожанием! Это даже по голосу слышно, стоит ей заговорить с ним или о нем. Господи! Что же она видит, когда смотрит на него?
Лицо Моргана странным образом выражало искреннее понимание, хотя пониманием тут и не пахло, но когда он улыбнулся, оно просияло; он всегда делался таким обаятельным и убедительным, когда улыбался. Вот и сейчас он с улыбкой ответил на вопрос старого друга:
— Она видит то, чего не видим мы.
— Так что она видит?
— Ангела.
Кинни расхохотался:
— Ну, раз уж она видит ангела в Джорджи Минафере, она еще необычнее, чем я думал!
— Возможно, — сказал Морган. — Но она видит именно это.
— Господи! Тебе проще, ты-то с ним знаком не больше часа. Сам-то ты в нем ангела увидел?
— Нет. Я увидел необычайно красивого и сатанински гордого молодого дурака, которого только-только обучили светским манерам и который старательно держит себя в их рамках, срываясь каждые полчаса.
— Тогда что…
— Матери всегда правы, — сказал Морган. — Неужели ты думаешь, что юный Джордж ведет себя одинаково, когда он с мамой и когда он запугивает твоего сына Фреда? Матери видят в нас ангелов, потому что мы с ними как ангелы. Если дело касается матерей, неужели сын не может изобразить из себя ангелочка? А когда сынок режет кому-то глотку, матери просто кажется, что ее ангела сбил с пути дьявол, — и даже в этом она права!
Кинни засмеялся и положил руку на плечо друга.
— Помню-помню, тебя не переспорить, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что в Джорджи Минафере ангельского не меньше, чем в убийцах, и что мать Джорджи всегда права.
— Боюсь, Изабель была всегда права, — беспечно сказал Морган.
Кинни по-прежнему держал его за плечо.
— Однажды она ошиблась, дружище. По крайней мере, мне так показалось.
— Нет, — немного неуверенно произнес Морган. — Нет…
Кинни удалось избавиться от возникшей неловкости: он опять рассмеялся.
— Погоди, вот узнаешь юного Джорджи поближе, — сказал он. — Сомневаюсь, что даже после краткого знакомства ты опять назовешь его ангелом!
— Говоришь, красота в глазах смотрящего и ангела можно увидеть, только если смотреть глазами Изабель? Был бы ты художником, Фред, ты бы так и рисовал: матерей с ангелами в глазах и чертятами на коленях. А вот я предпочитаю старых мастеров и херувимов.
Мистер Кинни задумчиво поглядел на него и сказал:
— Чьи-то глаза, должно быть, действительно ангельски прекрасны, если сумели убедить тебя, что Джорджи Минафер херувимчик!
— Прекрасны, — сердечно откликнулся Морган. — И даже красивее, чем когда-либо. — Тут сверху зазвучал новый раскат музыки, он отбросил сигарету и вскочил на ноги. — Прощай, она обещала мне этот танец.
— Кто?
— Изабель!
Потрепанный временем мистер Кинни потер глаза:
— Ты меня поражаешь, вот так вскакиваешь для того, чтобы бежать танцевать с Изабель Эмберсон! Разве не было всех этих двадцати лет? Скажи, а с бедняжкой Фанни ты тоже потанцевать успел?
— Дважды!
— Господи! — почти серьезно простонал Кинни. — Ты опять за старое! Господи!
— За старое? — Морган весело засмеялся, стоя в дверях. — Ну уж нет! Никакого старого. Всё старое давно мертво! У нас впереди только новое!
