Но Изабель не просто помогла Фанни не вешать носа. Всё, что Фанни унаследовала от отца, старого Алека Минафера, было вложено в предприятие Уилбура, но оно, зачахнув сильнее, чем чах Уилбур, умерло прежде самого бизнесмена. Джордж Эмберсон и Фанни оказались "разорены с небывалой точностью", как выразился сам Эмберсон. У них "не осталось ни гроша, но нет и долгов", продолжил он, объясняя фразу. "Это будто барахтаться, прежде чем утонуть: ты вроде и вынырнул, а из воды не выбрался. Просто чувствуешь, что пока жив".
Он философствовал, потому что ощущал поддержку отца, а вот Фанни, никем не поддерживаемой, было не до философии. Однако, когда начали разбираться в финансах Уилбура, выяснилось, что он застраховал свою жизнь, и Изабель, с охотного согласия сына, немедленно перевела эти деньги на счет золовки. Вложение давало примерно девять сотен дохода в год и избавило Фанни от участи попрошайки и приживалки, и, как опять же сказал Эмберсон, стремящийся ободрить Фанни, теперь "она наследница, всем заводам и чертям назло". Она так и не нашла в себе сил улыбнуться, что не охладило человеколюбивого желания Эмберсона ее повеселить:
— Сама подумай, девять сотен это чудесный доход, Фанни: теперь холостяку, имеющему на тебя виды, придется зарабатывать ровно сорок девять тысяч и сто долларов в год. А тебе, чтобы получить пятьдесят тысяч годовых, всего-то и надо снизойти до него, когда заметишь, что он всеми своими шляпами-галстуками показывает, как к тебе неравнодушен!
Она вяло посмотрела на него, жалко пробормотала что-то об ожидающем ее рукоделии и вышла из комнаты, а Эмберсон, глядя на Изабель, печально покачал головой.
— Всегда знал, что чувство юмора не моя сильная сторона, — вздохнул он. — Боже мой, ее просто так не развеселишь!
Студент в рождественские каникулы домой не приехал. Вместо этого они с Изабель отправились на две недели на Юг. Она гордилась своим здоровым и красивым сыном и всею душой наслаждалась, когда в отеле, в котором они поселились, люди в вестибюле и на просторных верандах задерживали на нем взгляд: она настолько упивалась его присутствием, что не замечала, что на нее смотрят с гораздо большим интересом и симпатией, чем на Джорджа. Она радовалась, что удалось заполучить его на целых две недели; обожала гулять, опираясь на его руку, читать с ним, с ним любоваться морем, но больше всего любила заходить с ним в ресторан.
Но оба не прекращали ощущать, что это Рождество совсем не похоже на другие, проведенные вместе, — это был грустный праздник. А в июне Изабель отправилась на Восток на выпускной сына и прихватила с собой Люси. И всё начало казаться другим, особенно когда на вручение диплома приехал Джордж Эмберсон вместе с отцом девушки. Юджин как раз оказался в Нью-Йорке по делам, а Эмберсон с легкостью убедил его посетить мероприятие, и им удалось прекрасно провести время, сделав новоиспеченного выпускника героем и центром происходящего.
Его дядя заканчивал тот же колледж.
— Моя комната была вон в том корпусе, — сказал он, показывая Юджину на одно из зданий. — Даже не знаю, разрешит ли Джордж моим почитателям повесить там памятную табличку. Сам знаешь, теперь тут всем распоряжается он.
— А сам-то ты вел себя по-другому? Племянники от дядьев недалеко падают.
— Только Джорджу не говори, что он такой же, как я. Нам следует щадить чувства молодого джентльмена.
— Да, — согласился Юджин. — Будем высовываться, он и нам жить запретит.
— Я уверен, что в его возрасте у меня было не всё так плохо, — задумчиво сказал Эмберсон, пока они пробирались через праздничную толпу. — Хотя бы потому, что у меня имелись братья и сестры и маме было некогда кудахтать над одним мной, да и внук я был не единственный. Отец всегда баловал Джорджи так, как никого из родных детей.
