— Да! — закричал Джордж. — Возможно! Из-за этого я пришел и хотел бы…
— Прекратите, пожалуйста, — сухо прервала миссис Джонсон. — И я бы предпочла, чтобы вы не повышали голос в моем собственном доме. Может, ваша тетка что и говорила, хотя если это так, то это глупо и не слишком хорошо по отношению ко мне, возможно, она сказала, что мы обсуждали кое-какие из упомянутых тем; возможно, так и было. Если я с ней об этом говорила, то делала это из благих побуждений и не разделяла мнения людей, дурно всё это толкующих, обращая внимание на пустяки и несчастные совпадения…
— Боже мой! — сказал Джордж. — Я этого не вынесу!
— Вы можете сменить тему, — ядовито предложила она, добавив: — или пойти домой.
— Скоро уйду, но сначала я бы хотел узнать…
— Я с радостью сообщу вам, что захотите, если вы меня об этом спокойно попросите. А также посмею напомнить вам о том, что вправе беседовать с вашей тетушкой о чем угодно. Остальные, возможно, менее щепетильны при обсуждении происходящего, чем я, я же пыталась из благих побуждений прояснить ситуацию члену семьи. Другие…
— Другие! — сердито повторил подавленный Джордж. — Об этом я и хочу спросить — о других!
— То есть…
— О них я и хочу спросить. Вот вы говорите, что кто-то еще обсуждает это.
— Полагаю, да.
— Сколько таких?
— Что?
— Я хочу знать, сколько народу говорит об этом.
— Ох, ладно! — запротестовала она. — Мне-то откуда знать?
— Вы разве не слышали, как об этом говорят?
— Пожалуй, слышала.
— И сколько человек вам об этом говорили?
Миссис Джонсон казалась скорее раздраженной, чем дружелюбной, и не стеснялась своего раздражения:
— Мы не в суде, и я не защитник по делу о клевете!
Несчастный юноша растерял остатки самообладания.
— А могли бы им быть! — заорал он. — Я хочу знать, у кого повернулся язык говорить такое, и даже если мне придется наведаться в каждый дом в округе, я заставлю всех забрать слова обратно! Мне нужно имя каждого клеветника, болтавшего об этом, и каждой сплетницы, которой вы сами передали эти слухи. Я хочу знать…
— И очень скоро узнаете! — сказала она, с трудом поднимаясь, а в голосе звучала сильная обида. — Узнаете, как только выйдете на улицу. Пожалуйста, покиньте мой дом!
Джордж напрягся. Потом поклонился и пошагал к двери.
Через три минуты, растрепанный и вспотевший, но холодный изнутри, он без стука ворвался в комнату дяди Джорджа в особняке Майора. Эмберсон как раз одевался.
— Боже милосердный, Джорджи! — воскликнул он. — Что стряслось?
— Я только что ушел от миссис Джонсон, — выдохнул Джордж.
— Ну и вкусы у тебя! — пошутил Эмберсон. — Но и с такими странностями ты должен причесываться и застегивать жилет на правильные пуговицы — даже ради визита к миссис Джонсон! Так зачем ты туда ходил?
— Она выгнала меня, — печально проговорил племянник. — Я к ней пошел, потому что тетя Фанни сказала, что весь город болтает про маму и этого Моргана, говорят, что они собираются пожениться, а это доказывает, что у нее был с ним роман при жизни отца… она сказала, что узнала всё от миссис Джонсон, и я пошел туда выяснить, кто еще сплетничает.
У Эмберсона вытянулось лицо.
— Ты и правда это сделал? — прошептал он, не сомневаясь, что так и было. — Что же ты натворил!
— Натворил? — закричал Джордж. — То есть "натворил"? Да и что такого я сделал?
Эмберсон рухнул в кресло у комода, белый шелковый галстук, который он собирался повязать, болтался в руке, бессильно опустившейся на подлокотник. Галстук соскользнул на пол, прежде чем дядя ответил, — освободившейся рукой он рефлекторно схватился за седеющие волосы.
— Боже мой! — бормотал он. — Как это плохо!
Встревоженный Джордж скрестил руки на груди.
— Ты не мог бы ответить на мой вопрос? Что я сделал неподобающе или неправильно? Думаешь, всякой рвани позволено трепать имя моей мамы?
— Сейчас они могут, — ответил Эмберсон. — Не знаю, молчали ли они до этого, но теперь они точно могут.
— Как это понимать?
Дядя глубоко вздохнул, поднял галстук и, погрузившись в безрадостные мысли, так перекрутил белую ткань, что носить это стало невозможно. Он попытался открыть глаза племяннику:
— Сплетни никого не пачкают, Джорджи, пока не начнешь их отрицать. Обо всех болтают — и о живых, и о мертвых, пока помнят о них, — но слухи никого не ранят, если не находится защитник, вступающий в спор. Сплетни штука дурная, но не всесильная, и если добропорядочные люди оставляют их без внимания, то в девяносто девяти случаях из ста болтать перестают.
— Я пришел сюда не выслушивать философские обобщения! — сказал Джордж. — Я спрашиваю…
