Держась за перила, она сошла вниз. Кто же из домочадцев впустил этих профсоюзных наемников?
Как всегда, уют домашнего очага встретил ее приветливо. Это ощущение было почти осязаемым. Спокойные серые и розовые тона. Камины, в которых зимой потрескивали ароматные яблоневые и сосновые поленья. Красивые вещи были для нее насущной необходимостью, сродни воздуху, которым она дышала. У входа, на мраморном полу теплого молочно-розоватого оттенка, распростерся кашмирский ковер, вытканный кремовыми, нежно-розовыми и серыми узорами. Над симметрично стоящими китайскими столиками висели старинные зеркала, в которых многократно отражались восхитительные букеты светлых, нежных роз – любимых цветов Александры.
В просторной гостиной был настелен дубовый паркет, покрытый ковром китайской работы со стилизованным цветочным узором, также розовато-кремовых тонов. Тройные арочные окна смотрели из-за кремовых занавесок на пышные кресла и диваны, обитые нарядным ситцем, и свободно ниспадающие гардины. Здесь же стоял белый рояль фирмы «Стейнвей». Еще один рояль находился в другой комнате.
На мраморной каминной полке, украшенной затейливой резьбой, поблескивала пара серебряных ваз с чеканным орнаментом в виде морских раковин. В них красовались хрупкие стрельчатые ирисы. Камин загораживала продолговатая японская ширма на бронзовых стойках, изготовленная в прошлом веке: на светлом шелке были вытканы изящные белые хризантемы.
Александра свернула направо, в широкий коридор, который вел в кухню и хозяйственные помещения. Дощатый пол из золотистой сосновой древесины казался теплым, как в сельских домиках Франции. Из кухни доносился соблазнительный запах тарталеток с грушами и малиной.
Она вошла в кабинет экономки, где сейчас никого не было, и остановилась перед аппаратом внутренней связи. Глядя на кнопки и микрофон, она чувствовала, как у нее сжимается сердце. Невыносимо было думать о предстоящих допросах, о неизбежных слезах и обидах. Она всегда доверяла этим людям, и они платили ей тем же.
Зажмурившись, она пыталась придумать, как избежать этой унизительной процедуры, и наконец решение пришло.
Александра открыла глаза и направилась к двум небольшим картотечным шкафчикам, где миссис Эбботт хранила рецепты домашней кухни и личные дела персонала. Через несколько минут на стол легли аккуратно разложенные анкеты, которые каждый заполнял при найме на работу. Перебирая бумаги, Александра искала хоть какую-нибудь зацепку, хотя сама еще не представляла, какую именно.
Ей на глаза попалась анкета горничной, Корасон Моралес, двадцати шести лет, принятой на работу три года назад. Карандашные каракули складывались в слова:
Получая расчет, Корасон Моралес безутешно рыдала.
– Да я и думать не думала... Миз Кокс, где мне было знать... Брат принес мне фотик, иди, говорит, щелкни их и сразу назад.
Александра резко перебила:
– Разве ты не догадывалась, для чего нужны эти снимки? Неужели даже не задумалась?
Сидя на стуле, девушка раскачивалась взад-вперед и горько плакала.
– Нет, нет, не догадывалась.
– Хватит молоть вздор! – закричала Александра. – Ты прекрасно знала, что замышляется какое-то зло. Ты знала, что нас хотят запугать.
– Ой, миз Кокс...
– Если бы ты была нечиста на руку, Корасон, если бы сбежала, прихватив серебряные ложки, это по-человечески можно было бы понять. Но пойти на такое... Ты подвергала опасности жизнь моих детей, – она схватилась руками за шкаф, чтобы не упасть. – Тебе известно, что значит верность? Что значит обыкновенная порядочность?
– Простите, простите, – бормотала горничная, – я три года при вас, куда ж мне идти?
– Меня это не касается, – ледяным тоном отрезала Александра. – Отправляйся собирать вещи. Даю тебе ровно двадцать минут. Я вызову снизу Генри, он тебя проводит к выходу.
– Да как же, миз Кокс...
– Вчера ты получила жалованье за две недели; я добавлю тебе еще столько же, – Александра чувствовала, что у нее срывается голос. – Не тяни время, Корасон. Вон отсюда. Убирайся!
Опустошенная, Александра медленно поднималась по лестнице. Ей хотелось побыть одной. В холле верхнего этажа она столкнулась лицом к лицу с экономкой, но та почувствовала ее состояние и ограничилась молчаливым кивком.
Александра плотно закрыла за собой дверь кабинета. Ее бил озноб, колени подгибались, словно ватные.
Кабинет служил одновременно и музыкальным залом, и просто прибежищем. Она отделала его по своему вкусу. Здесь была установлена новейшая стереосистема и хранилась богатая фонотека компакт-дисков с записями самых разных исполнителей, от Эллы Фитцджералд до звезд биг-бэнда, таких, как Китти Каллен и Элен Форрест, от Элен Редди до Оливии Ньютон-Джон, для которой Александра написала не одну песню.
Именно здесь стоял второй рояль «Стейнвей», а рядом с ним, на этажерке, целая нотная библиотека: старинная музыка и специальная литература.
Керамические вазы на низком столике – музейные авторские экземпляры – обхватывали стебли свежих роз.
