– Да уж, такого выводка в другой раз не сыскать… Да уйми ты собак, Пахом! Зайца, что ли, почуяли? Чего они так рвутся к берёзе?
Устя похолодела, поняв, что ей пришёл конец. И тут же на поляну вылетели собаки. Большой рыжий кобель, прижав уши, скаля клыки, припадал на передние лапы и злобно лаял. Вокруг него заходилась лаем и визгом вся свора, ещё не остывшая после волчьего гона.
– Ошалели, что ль, пустобрёхи?! А ну, прочь отседова! – раздался сердитый старческий голос, и на поляну, припадая на одну ногу, выбрался приземистый дедок в перевязанном мочалом зипуне. С рябого сморщенного лица топорщилась сивая борода. Выцветшие глаза мрачно оглядели собак из-под седых бровей.
– Пошли вон, сказано! Разгуляй! Обрыв! Юнонка! Вон от дерева, кабыздошина!
– Да что там, Пахом? – окликнули его из-за деревьев.
– Белка скачет, ваша милость, вот эти дурни и сполошились. Досадно им, вишь ли, что волк ушёл, так теперь хоть белку подавай… – Слезящиеся глаза старика в упор смотрели на Устинью. «Дедушка, не выдай…» – хотела сказать она, но губы словно смёрзлись.
Старик покряхтел, опустил кудлатую голову. Гаркнул в последний раз на собак, замахнувшись арапником, и вся свора сорвалась с места, уносясь прочь. Пахом усмехнулся и, хромая, пошёл следом за ними через поляну. Оказавшись под берёзой, он, не поднимая глаз, отчётливо сказал:
– Обожди тут.
– Пахом, да с кем ты там? – уже сердито окликнули его.
– Говорю – сей минут, ваша милость! Нога-то насилу скрипит… – Старик прибавил шагу, и вскоре его серый зипун скрылся среди берёз. Едва дождавшись, когда лай собак и разговор охотников смолкнут вдали, Устинья с тихим стоном разжала руки и не то спустилась вниз, не то просто свалилась с берёзы на смятую траву.
Первой мыслью было – бежать, бежать немедля, ведь кто знает, что в голове у этого деда, ещё приведёт сюда своих бар… Но ноги отнялись, сделавшись неживыми, и даже отползти с поляны в кусты Устинья не смогла. И долго ещё лежала, прижавшись к холодной земле, раскинув руки, вздрагивая от боли во всём теле и не вытирая ползущих по щекам слёз.
Дед Пахом пришёл после полудня, когда тусклое пятно солнца висело над лесом в растрёпанных облаках. Устинья дожидалась его в кустах лещины, рассудив, что если старик не выдал её господам сразу, то какой резон ему делать это позже? К её удивлению, после бессонной ночи на дереве спать не хотелось совсем. С перепугу, верно, решила Устинья, привычно обрывая орехи и раскусывая ещё мягкую, зеленоватую скорлупу. Она сразу услышала похрустывание сухих веток под неспешными шагами, заметила мелькнувший в зарослях зипун – и замерла, как заяц под кочкой, готовая сразу же метнуться прочь. Старик вышел на поляну, сбросил с плеч пузатенькую котомку, осмотрелся из-под мохнатых бровей и негромко позвал:
– Эй, дочка… Здесь ты ещё?
– Здесь, дедушка… – помедлив, тихо отозвалась Устинья.
Дед усмехнулся:
– Ну, коль здесь, то вылазь.
Устинья вышла из кустов. Дед мельком, без всякого удивления взглянул на неё, с кряхтением опустился на траву и принялся развязывать свою котомку. Застыв около берёзы, не смея сесть, Устя с изумлением следила за тем, как под берёзой расстилается чистое холщовое полотенце, как на него выкладываются большая краюха ржаного хлеба, несколько луковиц, яйца, комок холодной каши, завёрнутой в тряпицу… Последней старик достал деревянную флягу с молоком, досадливо крякнул:
– Эх, расплескалось малость! Ну что ж ты, дочка? Поснедай… Только со сторожкой. Потому, ежель не ела давно, так пузо скрутить может. Старуха моя говорила, что молока и вовсе покуда не надобно…
Как во сне, Устинья подошла к еде. Едва держась на ногах, поклонилась и прошептала: «Благодарствую, родимый…» И взяла в руки хлеб, которого не ела бог знает сколько времени. И аккуратно отломила корочку, молясь лишь об одном: чтобы достало духу не вцепиться в него зубами, не заглотать кусок за куском… И положила в рот маленькую крошку, чувствуя, что вот-вот лишится разума от запаха, от райского вкуса… «Господи, вот оно – счастье-то… Вот бы Таньку сюда, бедную мою… Вот бы сестрёнок, да мамку, да бабушку… Ничего боле не надобно, ничего…»
Дед сидел напротив, молча наблюдал за тем, как Устинья ест, незаметно пододвигал ей то одно, то другое. Его морщинистое бесстрастное лицо не выражало, казалось, ничего, но выцветшие глаза внимательно скользили по изодранной одежде Устиньи, по её израненным ногам, по исцарапанному худому лицу… Когда девушка наконец смогла оторваться от еды и сквозь слёзы пробормотала: «До конца дней за тебя Бога молить буду, кормилец…», он лишь крякнул и мрачно спросил:
– На цепи впроголодь тебя, что ли, держали, девка?
– Вроде так, – согласилась Устя. И, помедлив, спросила: – Это какая деревня там, за полем, дедушка? Какого уезда?
– Деревня – Силуянка. А уезда Гжатского.
– Стало быть, правильно на Москву иду? – обрадовалась Устинья.
