— На боковую, подружка, я тебе на диване постелила. А сама сейчас раскладушку достану. — Она полезла за шкаф. — Нет, здорово ты с ними, молодец.
— Все ложь это, — Катя выдрала себя из мягких подушек и поплелась в ванную. — Все ложь! — крикнула она оттуда.
— Почему?
— Ну, все, что я ему там наговорила, — неправда. Это просто способ втереться в доверие. Твой крем можно взять?
— Бери, желтенькая баночка, — Ира появилась в дверях ванной. — А я думала, он на тебя произвел впечатление…
— Щенок готов утопиться, чтобы укусить луну в воде, — Катя улыбнулась, вспомнив.
— Что?
— Так, ничего. Он мальчик еще совсем.
— Ты же говорила — наш ровесник.
— Я не в смысле возраста. А лгать, оказывается, легко и приятно.
Ира только фыркнула.
— И что теперь будем делать? — спросила она, подавая Кате полотенце.
— Не знаю. Ждать. А что еще?
Тут во входную дверь позвонили.
— Опять Караваев! Ну что ты будешь делать? Его сейчас Сидор Прохорович линчует, — Ира побежала спасать звонившего от ярости разбуженного соседа. — Ой… это вы, ребята…
Катя выглянула из ванной и…
На пороге стоял Кравченко собственной персоной. Из-за его плеча выглядывал Мещерский. Черные усики его забавно топорщились.
Всю дорогу домой Кате казалось, что она превратилась в некую расслабленно-измученную массу: вялое тесто или еще не испеченного Колобка — так мягко, покорно, а главное, глупо-блаженно она улыбалась, отвечая на гневные упреки приятелей.
Их, вернее, его, Кравченко (потому что образ Мещерского плавал в каком-то неопределенном тумане), нежданное появление встревожило, растрогало, раздосадовало, обрадовало и немного перепугало ее…
Они поднимались в лифте. Ехали домой. Мещерский был уже в это время на пути к своей холостяцкой Яузской набережной, пообещав напоследок «серьёзно» поговорить с Катей, «когда это будет уместно».
— Почему ты мне-то не сказала? Ведь они… ты даже не представляешь, что они могли с тобой там сделать! — громыхал Кравченко. — Мы в отделе были, дежурного переполошили. Ну, почему же ты…
— Потому, не спрашивай ничего, — она поднялась на цыпочки, вздохнула и обняла его крепко-крепко, и все его слова сразу запутались в ее волосах.
Его часы, что тикали у самого ее виска, показывали двадцать три минуты пятого. Новый день начинался пасторальной идиллией. Но это было так приятно! Этим совсем не хотелось шутить.
Новый день для Колосова начался с весьма плодотворного совещания — с самим собой. Он явился на работу рано и целый час до оперативки провел, запершись в кабинете. После того как «шеф» всех отпустил, он снова вернулся в свое убежище и снова заперся. Развалился в кресле, закурил сигарету. Затем медленно размотал бинт на правой руке. Язвочки сменились розовыми шрамами: точно кошка цапнула. Что ж, сойдет и так: шрамы — украшение мужчины.
Зазвонил белый телефон — прямая связь с районами. Объявился Коваленко, но ничем не порадовал. На Красной Даче не произошло ничего нового. Киселев охотно и подробно признавался на допросах в прокуратуре в нападении на сторожиху и припомнил еще одну аналогичную попытку с дояркой местного совхоза, не увенчавшуюся, по его словам, успехом. Но больше ничего не выдал.
— Я в лоб про те убийства, как ты и велел, не стал спрашивать, — докладывал Коваленко. — Начал у него на работе выяснять по тем дням, есть ли алиби. На день убийства Калязиной он был в отгуле, а значит, ни подтвердить, ни опровергнуть фабричные не могут, остается жена — а она не свидетель. А вот на брянцевское происшествие алиби есть. Двадцать восьмого мая их главный инженер свадьбу играл. Все начальство допоздна у него гуляло. Киселева под шарами уже утром домой привезли. Вряд ли он сумел бы успеть на электричку и к восьми быть уже за сорок километров в поселке художников. Так что, Никита, два против одного, плюс его задержание с поличным. С камерой все нормально, я лично все устроил. Но пока молчит. Вот такие дела у нас. Я тут до выходных поработаю с ним. Посмотрим, авось что и прояснится.
Никита повесил трубку. Авось… Итак, по убийствам набирается весьма занятная компания подозреваемых: Киселев, Юзбашев, шимпанзе — мать его так… Он усмехнулся. Господи, что за жизнь пошла! И эти, макаки, туда же. Подумал и связался с Бюро судебно-медицинских экспертиз, где проводились повторные комплексные исследования Останков убитых женщин. Патологоанатом любезно согласился зачитать ему выдержки из заключения. Никита быстро конспектировал: в случае с убитой станционной рабочей — никакой ясности: «Обширные повреждения черепа, раздробление костей, давность происшедшего не позволяют сделать категорический вывод об извлечении или не извлечении мозгового вещества», — читал эксперт.
А вот в случае с художницей «извлечение» вроде подтверждалось, но с оговорками «возможно», «предположительно».
— С официальными данными сможете познакомиться на той неделе в прокуратуре, — заверил эксперт на прощание. — Мы завтра направляем заключение следователю.
