– Потому и издают, что его нет, – прошептал Свид. – Точнее, раньше ветер их просто заглушал. Думаю, это кричат…
Тут сзади раздалось бульканье котелка, костер зашипел, и я кинулся спасать наш ужин, а если честно, то, воспользовавшись благовидным предлогом, просто ретировался, так как категорически не желал расставаться с привычными представлениями об устройстве мира. Лишь бы не слышать эти его речи о языческих божествах, элементалях, духах разных стихий и каких-нибудь еще запредельных материях. Мне необходимо было беречь силы для дальнейших сюрпризов, ведь нам предстояло еще целую ночь торчать на этом милом островке…
– Иди нарежь хлеба! – попросил я Свида, старательно размешав аппетитное варево. И вдруг рассмеялся, подумав, что, если бы котелок вовремя не забулькал, неизвестно, что сталось бы с нашими бедными мозгами.
Неторопливо подойдя к тополю, мой обстоятельный приятель снял мешок и стал в нем рыться, потом зачем-то вывалил все на подстилку, расстеленную на песке.
– Скорее, выкипает же! – поторопил я.
В ответ раздался дикий хохот, я вздрогнул от неожиданности. Это был очень громкий хохот и вполне искренний, но совсем не веселый.
– Тут ничего нет! – хохотал Свид, держась за живот.
– Мне нужен только хлеб.
– Тю-тю. Никакого хлеба. Они его забрали!
Выронив половник, я ринулся к подстилке: все пакеты, кульки и банки были целы, не хватало только буханки.
Я содрогнулся от страха, ледяной волной прокатившегося по моему телу, и – тоже начал хохотать. Это единственное, что нам оставалось, и мы оба прекрасно понимали, почему нас так разобрало: невероятное душевное напряжение требовало выхода, и разрядка наступила в виде этого истерического хохота; нам необходимо было как-то избавиться от мучительного ощущения кошмара, и пароксизмы смеха явились своего рода спасительным клапаном. Насмеявшись, мы вдруг разом, как по команде, умолкли.
– Какой же я идиот! – закричал я, тут же придумав очередную сказку (я был неисправим). – Совершенно забыл тогда про хлеб. Та продавщица в Пресбурге настоящая трещотка, из-за ее болтовни я уже ничего не соображал. Наверное, оставил одну буханку на прилавке или…
– И овсяных хлопьев гораздо меньше, чем было утром, – хмуро сообщил Свид.
«И все-то ты подмечаешь, любую ерунду!» – злобно подумал я.
– На завтрашнюю кашу хватит, – процедил я сквозь зубы и стал свирепо мешать похлебку. – А в Комарно или Гране докупим все, что нужно. Через сутки мы будем уже далеко-далеко отсюда.
– Дай-то господи, – пробормотал мой приятель, запихивая кульки и банки обратно в мешок. – Будем, конечно, если нас не используют в качестве жертвы, – добавил он с дурацкой ухмылкой и потащил мешок в палатку.
Свид все еще что-то бормотал себе под нос, но я предпочел не переспрашивать.
Надо ли говорить, что ужин получился очень унылый, мы почти не разговаривали и старались друг на друга не смотреть; зато очень внимательно следили за тем, чтобы пламя было ровным и ярким. Потом мы умылись, приготовились ко сну. Теперь можно и покурить. Но как только насущные хлопоты отступили на второй план, тревога, донимавшая меня весь день, усилилась. Не могу сказать, что меня охватил леденящий страх, я даже не знал, чего, собственно, боюсь, и эта неопределенность была мучительна; оказывается, гораздо легче бояться чего-то конкретного. А невидимый гонг продолжал наполнять ночь слабым ровным гулом, теперь уже почти непрерывным. Он звучал то сзади, то спереди, иногда перемещался влево, к ближайшему ивняку, потом снова доносился со стороны дальних зарослей. Чаще всего он шел сверху, как будто воздух рассекали чьи-то огромные крыла, а в иные моменты звучал буквально отовсюду. Он не поддавался описанию, равно как и сравнению с чем бы то ни было – этот приглушенный и одновременно пронзительный гул, разлитый над пустынными топями и морем ив.
Столь приятная обычно после ужина беседа как-то не клеилась, напряжение росло. Гнуснее всего было то, что мы, пребывая в растерянности и полном неведении, даже не представляли, чего нам, собственно, ждать, и не могли заранее принять хоть какие-то меры предосторожности. Все мои хитроумные объяснения сейчас, когда скрылось солнце, казались особенно нелепыми. Чем больше нагнеталась тревога, тем очевидней становилось, что откровенного разговора не избежать, хочу я этого или нет. Как-никак нам предстояло провести ночь в одной палатке. Я и сам чувствовал, что без поддержки Свида мне не обойтись, что разговор начистоту необходим, и все равно всячески оттягивал его, пытаясь не замечать редких высказываний своего приятеля или попросту отшучиваясь.
